Раздалось нѣсколько звуковъ изъ растворенной и снова захлопнутой двери, промелькнули двѣ-три фигуры изъ поѣздной прислуги -- и только. На платформѣ все было спокойно.
Продребезжалъ серебристою трелью свистокъ оберъ-кондуктора.
Поѣздъ охнулъ, громыхнулъ цѣпями, задвигался окнами,-- причемъ нѣсколько разъ озарились во тьмѣ и опять въ ней пропали усатая рожа жандарма, малиновая фуражка начальника станціи, уголъ навѣса, столбъ, другой, третій, четвертый,-- и, бросая во тьму два снопа багровыхъ лучей, помчался дальше будить своимъ гуломъ и грохотомъ вечернюю тишь.
Въ наставшемъ снова безмолвіи вокругъ полустанка лишь шумѣли, попрежнему, колыхаясь, деревья. Но теперь на платформѣ мелькала какая-то тѣнь. Это былъ человѣкъ, а у ногъ его лежалъ чемоданъ, почему въ этомъ лицѣ слѣдовало признать пассажира -- единственнаго, оставленнаго на N--скомъ полустанкѣ проѣхавшимъ поѣздомъ.
-- Эй, послушайте! Кто тутъ есть? Эй!-- взывалъ пассажиръ, безпомощно обводя глазами окружающій мракъ.
-- Свезти, что ли, требуется?-- откликнулся тотчасъ же голосъ, принадлежавшій низенькому мужичонкѣ, словно изъ-подъ земли выросшему передъ пріѣзжимъ и тотчасъ же овладѣвшему его чемоданомъ.
-- Въ гостиницу. Какая у васъ тутъ получше гостиница?
-- Въ гостиницу... Хм... Гостиницъ-то нѣтъ у насъ, баринъ... Вотъ на постоялый дворъ если, можно!
-- Это, значитъ, грязь, гадость?
-- Нѣтъ, почему же, баринъ, позвольте! Къ Дымову вотъ, напримѣръ, а не то къ Лупалихѣ можно... У Лупалихи завсегда господа останавливаются.