Она больше не сказала ни слова, только дѣвственныя губки ея раскрылись и снова сомкнулись, а грудь поднялась волнообразнымъ движеніемъ, какъ бы впивая въ себя свѣжесть и тишь этой безмятежной мѣсячной ночи. Затѣмъ взглядъ ея устремился опять въ голубовато-прозрачную даль, и передъ молодымъ человѣкомъ былъ одинъ только профиль ея.
Только и словъ было произнесено между ними во всю дорогу до дому. Да и слова не шли съ языка... Теперь, когда онъ такъ близко сидѣлъ къ этой дѣвушкѣ, охвативъ ее рукою за талію, ему казалось, что онъ совсѣмъ-совсѣмъ близко къ ней, знаетъ давно и не разставался съ ней никогда, что все уже извѣстно и переговорено между ними, они давно уже знаютъ и понимаютъ другъ друга, и ничего уже больше не нужно, какъ сидѣть вотъ такъ, близко другъ къ другу, отдаваясь всѣмъ своимъ существомъ этому глубокому чувству покоя и свѣтлаго, безгрѣшнаго счастья, которымъ поетъ твое сердце, и знать, что вотъ тутъ, рядомъ съ тобою, звучитъ тѣмъ же самымъ въ отвѣтъ тебѣ близкое сердце...
Онъ вдругъ опомнился. Санки стояли уже у подъѣзда... Неужели они уже успѣли пріѣхать?... Онъ словно упалъ съ облаковъ.
Онъ машинально вылѣзъ, помогъ выйти Дорочкѣ, расплатился съ извощикомъ и позвонилъ къ швейцару.
За дверью послышался старческій кашель, стукъ ключа, попадающаго въ замочную скважину, затѣмъ звякнула ручка и дверь отворилась.
Лунный свѣтъ стоялъ по всей лѣстницѣ. Чѣмъ-то таинственнымъ и даже мистическимъ вѣяло отъ этого ряда ступеней, облитыхъ луннымъ сіяніемъ, съ падавшими на нихъ узорчатыми тѣнями рѣшетки перилъ, и терявшихся во мракѣ площадокъ, словно въ какой-то невѣдомой глубинѣ катакомбъ.
Они были уже передъ дверью меблированныхъ комнатъ -- и ему вдругъ подумалось, какъ пойдетъ одинъ онъ домой, вспомнилась его холостая одинокая комната, мракъ и безмолвіе ночи...
Она была тутъ, въ двухъ шагахъ отъ него, стоя невидимкой во мракѣ, и ему показалось, что она уходитъ куда-то далеко-далеко отъ него, и сладкое обаяніе близости исчезаетъ какъ сонъ, и вотъ все сейчасъ кончится... А внутри что-то томило, нудило и просилось наружу...
-- Дарья Андреевна,-- сказалъ онъ вдругъ, прерывая молчаніе, и страненъ ему самому показался звукъ его голоса: онъ былъ словно чужой, не его, да и то, что хотѣлъ сказать онъ сейчасъ, вырывалось помимо воли его.-- Послушайте... Я хочу вамъ сказать... Я сейчасъ вотъ уйду, и Богъ знаетъ, когда повторится еще эта минута... Вы уѣдете опять въ Мокрый Хуторъ, а я опять останусь одинъ... Вы, конечно, забудете и меня, и эту самую ночь, въ которую мы сейчасъ ѣхали вмѣстѣ... Можетъ быть, когда опять мы встрѣтимся съ вами, и вы, и я уже будемъ не тѣ... Но я просилъ бы васъ помнить всегда эти минуты... Можетъ быть, вамъ не совсѣмъ понятно, что я вамъ говорю, не понятно и то, зачѣмъ я это вамъ говорю... Все равно! Помните только, что я сейчасъ вамъ скажу. Эти минуты были самыми счастливѣйшими въ жизни моей. Почему? Слишкомъ долго, да и не нужно вамъ знать!... Все, что есть во мнѣ чистаго, добраго, воскресила во мнѣ эта ночь, когда я такъ близко былъ съ вами... Ну, а затѣмъ... Вотъ и все! Только это я и хотѣлъ вамъ сказать! А теперь вы исполните одну мою просьбу. Дайте мнѣ пожать и поцѣловать вашу ручку.
Онъ протянулъ впередъ свои руки -- и въ нихъ очутились ея трепещущіе, горячіе пальцы. Онъ прильнулъ къ нимъ губами и въ ту же минуту почувствовалъ... что это, неужели ему померещилось?-- нѣтъ, нѣтъ, онъ ясно почувствовалъ ея жаркое дыханіе у себя на лицѣ и тихій, прерывистый шепотъ: