Дрова теперь совсѣмъ прогорѣли и раскаленныя головни рдѣли пурпуромъ и золотомъ, уподобляясь руинамъ какого-то волшебнаго замка, готоваго съ минуты на минуту разсыпаться.
Пусть ихъ горятъ! Мы ни на самое малѣйшее время не можемъ оставлять безъ вниманія человѣка за столомъ на диванѣ, погруженнаго теперь въ старыя письма. Ихъ много, за періодъ пятнадцати лѣтъ, и всѣ они -- пестрая лѣтопись разныхъ событій, свѣтлыхъ и горестныхъ, рядъ отрывочныхъ чертъ разныхъ лицъ, живыхъ и умершихъ, присныхъ и знаемыхъ, и ушедшихъ далече... Теперь со всѣмъ этимъ покончено разъ навсегда, и весь этотъ ворохъ старыхъ, пожелтѣлыхъ листковъ почтовой бумаги подымаетъ въ его головѣ рой представленій, блѣдныхъ, безформенныхъ, какъ бываетъ при возбужденіи въ памяти нѣкогда видѣннаго, безсвязнаго сна.
Пусть онъ ихъ перечитываетъ! Мы не можемъ, не въ нашихъ слабыхъ авторскихъ силахъ разбираться въ калейдоскопической путаницѣ неуловимыхъ о бразовъ и отрывочныхъ сценъ. Нѣтъ, мы отказываемся отъ этой задачи и, слѣдуя устарѣлому, но -- увы!-- неизбѣжному пріему разскащиковъ, предпочитаемъ употребить это время на то, чтобы коснуться подробнѣе тѣхъ обстоятельствъ, благодаря которымъ вечерній поѣздъ курско-харьковской желѣзной дороги примчалъ и высадилъ здѣсь этого одинокаго путника, который сидитъ теперь на этомъ постояломъ дворѣ и, вмѣсто того, чтобы спать, развлекаетъ себя самымъ неподходящимъ въ дорогѣ занятіемъ.
Съ этою цѣлью мы должны вернуться немного назадъ, къ минувшему лѣту.
Это лѣто онъ провелъ въ Петербургѣ. Большинство его знакомыхъ разъѣхалось и онъ чувствовалъ себя вполнѣ одинокимъ. Выпадали дни, когда ему приходилось ни съ кѣмъ не перемолвиться словомъ. Это состояніе онъ испытывалъ еще первый разъ въ своей жизни и находилъ въ немъ какую-то особую прелесть. Онъ даже намѣренно избѣгалъ всякихъ встрѣчъ съ знакомыми лицами. День его проходилъ по опредѣленной программѣ, которую онъ самъ составилъ себѣ и неуклонно держался ея. Вставалъ онъ поздно и, проглотивъ стаканъ чаю, не одѣтый, не мытый, тотчасъ же принимался за работу. Это была одна научная компиляція, которую слѣдовало непремѣнно кончить до осени. Такъ проходило время до обѣда. Затѣмъ онъ совершалъ свой туалетъ и отправлялся въ "Москву", что на углу Невскаго и Владимірской улицы, гдѣ было у него одно опредѣленное мѣсто за столикомъ, между окномъ и дверью въ буфетную комнату. Здѣсь онъ обѣдалъ и затѣмъ погружался въ газеты. Въ этомъ послѣобѣденномъ кейфѣ проходило часовъ около двухъ, послѣ чего онъ вставалъ и отправлялся на улицу. Если позволяла погода, все остальное время до полночи посвящалось фланированью. Плетясь медленнымъ шагомъ по тротуару, безцѣльно глазѣя по сторонамъ на магазинныя окна, на лица прохожихъ, онъ чувствовалъ въ себѣ состояніе благодушной апатіи вмѣстѣ съ сознаніемъ, что вотъ онъ -- одинъ, ни отъ кого не зависитъ и вполнѣ располагаетъ какъ своимъ временемъ, такъ и расположеніемъ духа. Онъ чувствовалъ въ эти минуты, что попадись ему на встрѣчу какой либо знакомый, это разстроило бы его на весь остатокъ этого дня. И такъ, онъ бродилъ, поворачивая изъ улицы въ улицу, переходя перекрестки. Затѣмъ являлось ощущеніе усталости и скуки. Онъ тотчасъ же вскакивалъ въ конку или кликалъ извощика, а затѣмъ, спустя нѣсколько времени, его можно было увидѣть въ толпѣ, наполняющей садъ какого-либо изъ увеселительныхъ мѣстъ. Часа въ два пополуночи онъ появлялся въ стѣнахъ своего обиталища, усталый, съ пустотой въ головѣ (что только и требовалось), бросался въ постель и тотчасъ же засыпалъ глубокимъ, похожимъ на оцѣпенѣніе, сномъ.
А, между тѣмъ, то, что испытывалъ онъ въ добровольномъ своемъ одиночествѣ, что заставляло его искать толпы и движенія и что сперва мимолетнымъ мотивомъ мелькало среди тогдашнихъ его впечатлѣній, съ нѣкоторыхъ поръ стало выступать все сильнѣе и настойчивѣе и разъ заполонило его окончательно. Онъ почувствовалъ это въ тотъ памятный вечеръ, къ двадцатыхъ числахъ августа мѣсяца, когда онъ въ обычномъ порядкѣ короталъ свое время.
На этотъ разъ попалъ онъ въ "Аркадію". Погода выдалась сѣрая, нѣсколько разъ принимался накрапывать дождь, но садъ былъ наполненъ обычною публикой. Давно легли уже сумерки. Горѣли бѣломолочные шары электричества, и въ его синеватомъ, какъ бы лунномъ сіяніи, высоко въ воздухѣ, надъ протянутою между высокихъ столбовъ съ тихо вѣявшими на верхушкахъ ихъ флагами сѣткой, держась носкомъ ноги за трапецію, рѣяла тѣнь иностранной дѣвицы въ трико. Она висѣла внизъ годовой и плавно покачивалась, вмѣстѣ съ трапеціей, подъ медленный темпъ музыки игравшаго на эстрадѣ оркестра, а снизу смотрѣла на нее плотная масса мужскихъ и женскихъ головъ. Выраженіе равнодушной апатіи и глубокой, хронической скуки виднѣлось на всѣхъ этихъ лицахъ, однообразно-приличныхъ мужскихъ и раскрашенныхъ женскихъ, съ тѣмъ безжизненнымъ, трупнымъ оттѣнкомъ, который придаетъ чертамъ человѣка холодный электрическій свѣтъ. Но вотъ висѣвшая внизъ головой акробатка взмахнула руками, тѣло ея изогнулось дугой, разставшись съ своею точкой опоры,-- и въ тотъ же моментъ она стояла уже на трапеціи, улыбаясь, раскланиваясь и посылая внизъ поцѣлуи... И вся эта масса людей, что слѣдила за нею съ выраженіемъ апатіи и скуки на лицахъ, грянула "браво" и забила въ ладоши. Но въ то, же самое время, какъ рты разѣвались и хлопали руки, выраженіе апатіи и скуки продолжало оставаться на лицахъ.
Онъ тоже стоялъ и смотрѣлъ, и въ то самое время, когда вокругъ него затрещали апплодисменты, взглядъ его ненарокомъ упалъ на лицо одного господина, отдѣленнаго отъ него фигурами двухъ человѣкъ. Поднявъ вверхъ, какъ и всѣ, свою голову въ модной фетровой шляпѣ, онъ апплодировадъ вмѣстѣ съ другими, и пожилое, интеллигентное, съ золотыми очками, лицо еге улыбалось, обнажая крѣпкіе и ровные зубы. Этотъ господинъ былъ знакомъ ему, но только онъ думалъ, что его еще нѣтъ въ Петербургѣ. "Встрѣча!" -- мелькнуло въ мозгу его, и уже не враждебное чувство, какое въ послѣднее время испытывалъ онъ при видѣ знакомыхъ, а нѣчто другое, болѣе сильное, что-то вродѣ тревоги и страха, сжало его сердце, словно тисками, и онъ, пугливо, какъ воръ, увидѣвшій вдругъ полицейскаго, замѣшался въ толпу и, очищая локтями дорогу, выбрался на просторное мѣсто.
Антрактъ представленія, назначеннаго въ тотъ день въ театрѣ, окончился, и толпа валила къ деревянному зданію, съ горѣвшими на фронтонѣ фонариками и пестрѣвшими на стѣнахъ афишами.
"Смотрите здѣсь, глядите тамъ,