Нравится-ль все это вамъ?..."
прозвучалъ вдругъ въ ушахъ его фальшиво напѣваемый кѣмъ-то, среди дефилировавшей мимо него пестрой толпы, популярный мотивъ оперетки, и въ ту же минуту глаза его наткнулись на фигуру молодого человѣка въ пенснэ. Съ тѣмъ же ощущеніемъ тревоги и страха, онъ сдѣлалъ движеніе уклониться отъ встрѣчи, такъ какъ это былъ тоже знакомый, котораго онъ считалъ тоже отсутствующимъ. И этотъ, какъ первый изъ видѣнныхъ, тоже его не замѣтилъ.
"Съѣзжаются всѣ, чортъ бы побралъ ихъ!" -- пробормоталъ въ почти вслухъ, устремляясь впередъ по темной аллеѣ. У него былъ тоже билетъ въ театръ, но мысль о томъ, что тамъ, среди публики, онъ можетъ опять наткнуться на этихъ господъ, измѣнила его намѣреніе досмотрѣть до конца оперетку. Постоявъ въ нерѣшимости, онъ сѣлъ на оказавшуюся близко скамейку, потомъ, спустя нѣсколько времени, всталъ и направился къ выходу.
На встрѣчу ему валила новоприбывшая публика,-- та характерная, грязноватая публика, которая всегда является къ концу каждаго гулянья. Было немало и пьяныхъ. У подъѣзда, съ сіявшимъ въ круглыхъ фонаряхъ электричествомъ, бѣсновался на полчище тѣснившихся со своими пролетками у тротуара извощиковъ, осипшій отъ крика, жандармъ. Гремя, подъѣзжали другія пролетки, а съ нихъ соскакивали франты въ лѣтнихъ костюмахъ и накрашенныя веселыя дѣвы въ необъятныхъ турнюрахъ и умопомрачающихъ шляпахъ.
Онъ не взялъ извощика, не сѣлъ даже въ конку, а пѣшкомъ, медленнымъ шагомъ, направился въ городъ.
То глубокое, щемящее чувство тоски, которое испытывалъ онъ въ теченіе цѣлаго вечера, охватило теперь все его существо. Съ этою тоской онъ познакомился въ продолженіе этого лѣта, особенно въ послѣдніе дни. Она появлялась всегда съ наступленіемъ сумерокъ, и онъ искалъ отъ нея спасенія въ толпѣ. Тамъ, среди мельканья людей, обрывковъ рѣчей, звуковъ музыки, мысли его принимали безразличный, хаотическій видъ, мѣшая одной какой-либо взять перевѣсъ, а особенно -- той, самой главной, отъ которой онъ старался избавить себя всѣми силами. Но сегодня попытки его остались напрасными. Отъ всего, что онъ видѣлъ, получилось одно впечатлѣніе отвращенія и скуки. Но все же онъ думалъ, что ему, какъ всегда, удастся убить этотъ вечеръ, глубокою ночью вернуться домой и заснуть мертвымъ сномъ, въ обычномъ порядкѣ. Однако, вышло не такъ, и вотъ онъ бредетъ, не дождавшись конца, словно кто его выгналъ. Да и состояніе его было такое, точно его, дѣйствительно, выгнали... Что, въ самомъ дѣлѣ, заставило его устремиться изъ сада? Вздоръ, глупость, и онъ самъ теперь, разбирая, дивился тому ощущенію, которое имъ овладѣло при видѣ господина въ очкахъ и молодого человѣка, напѣвавшаго мотивъ изъ оперетки.
Онъ зналъ хорошо, что то былъ испугъ -- испугъ при мысли о возможности увидѣться, вступить въ разговоръ, а затѣмъ, можетъ быть, провести съ тѣмъ или другимъ цѣлый вечеръ. Одна перспектива этой возможности заставила его искать спасенія въ бѣгствѣ. А, между тѣмъ, и тотъ, и другой изъ этихъ господъ принадлежали къ числу его хорошихъ знакомыхъ, онъ противъ нихъ ничего не имѣлъ, равно какъ и они противъ него тоже ничего не имѣли, даже, вѣроятно, обрадовались бы, встрѣтившись съ нимъ въ первый разъ со времени послѣдняго свиданія зимою, но онъ тогда же, въ ту же минуту, почувствовалъ, что не можетъ заставить себя къ нимъ подойти, словно между ними и имъ, за время этихъ нѣсколькихъ мѣсяцевъ, успѣла возникнуть стѣна, которую ничто не можетъ разрушить.
"Собрались!... Съѣзжаются!" -- шепталъ онъ, направляясь черезъ Строгановъ мостъ, и одна эта мысль повела въ его воображеніи цѣлый рядъ другихъ лицъ, о которыхъ онъ забылъ уже думать и которыя теперь тоже "съѣзжаются"... И тоже самое чувство тревоги и страха вдругъ овладѣло имъ, когда онъ подумалъ, что вотъ, можетъ быть, не дальше, какъ завтра, ему суждено столкнуться на Невскомъ съ тѣмъ или другимъ изъ этихъ забытыхъ знакомыхъ...
И вотъ опять начинается то, отъ чего онъ успѣлъ уже отвыкнуть, даже забыть о томъ,-- все та же, проклятая, постылая канитель, которая такъ терзала его еще въ прошлую зиму... Никогда еще не былъ такъ радъ онъ наступленію лѣта, какъ ныньче! Оно сулило ему покой и свободу. Онъ ждалъ и томился съ момента перваго дыханія весны, когда по улицамъ побѣжали ручьи и въ первый разъ ворвался въ его комнату, сквозь распахнутое настежь окно, грохотъ и гулъ уличной жизни. Онъ не собирался никуда уѣзжать, онъ зналъ, что и потомъ, какъ и раньше, глаза его будутъ видѣть стѣны этой самой меблированной комнаты, въ которой онъ живетъ уже два года; онъ просто ждалъ лѣта, ради этого самаго лѣта, называемаго петербуржцами мертвымъ сезономъ, потому что на время его замираетъ та сутолока, которую величаютъ общественною жизнью, въ видѣ спектаклей, журфиксовъ, болтовни и волненій по поводу всякаго газетнаго вздора, перемалыванья разныхъ "вопросовъ", сплетень про ближняго, отъ нечего дѣлать, и пакостей этому ближнему, ради "куска". Каждый разъ, видя на улицѣ тяжело ползущій возъ съ мебелью, онъ испытывалъ въ сердцѣ волненіе. И когда, наконецъ, онъ впервые прошелся по опустѣвшему Невскому, онъ почувствовалъ себя легко и свободно, такъ какъ тогда могъ сказать себѣ съ полнымъ правомъ, что остался одинъ. И вотъ эти двѣ встрѣчи сейчасъ словно повѣяли на него чѣмъ-то зловѣщимъ. А, между тѣмъ, эти два человѣка, которыхъ онъ увидѣлъ въ "Аркадіи", не имѣли ничего общаго между собою. Пожилой господинъ интеллигентнаго вида былъ чиновникъ средняго ранга, либералъ, изъ солидныхъ, слѣдящій по вопросамъ экономическаго положенія отечества и самъ кое-что въ этомъ родѣ пописывающій. Юноша, напѣвавшій каскадный мотивъ, былъ студентъ, кончающій курсъ въ одномъ изъ спеціальныхъ заведеній столицы и въ часы досуга прожигающій жизнь... А тамъ съѣдутся еще и еще, господа, состоящіе на государственной службѣ, господа либеральныхъ профессій, дамы, дѣвицы разнаго сорта: и просто дѣвицы-невѣсты, и дѣвицы-курсистки -- и завертится опять колесо въ обычномъ порядкѣ.
Теперь, только теперь онъ подумалъ объ этомъ, и въ ту же минуту передъ нимъ ярко, отчетливо стали замѣтны симптомы пробуждающейся жизни столицы, необычайное движеніе людей, экипажей и конокъ, наполненныхъ публикой, которое становилось, чѣмъ дальше, тѣмъ ощутительнѣе... А тамъ, впереди, на беззвѣздномъ, заволоченномъ тучами небѣ, какъ отблескъ пожара, свѣтилось надъ городомъ мутное зарево, которое раньше чѣмъ что-либо другое обращаетъ на себя вниманіе пріѣзжаго, когда онъ, изъ окошка вагона подходящаго вечеромъ поѣзда, съ волненіемъ вперяетъ свой взоръ въ окрестную тьму, при магическомъ возгласѣ, произносимомъ кондукторомъ: "Петербургъ!" Онъ подвигался все дальше и дальше въ область этого мутнаго зарева, подъ вліяніемъ думъ оставивъ за собой острова, незамѣтно пройдя весь Каменно-островскій проспектъ, съ неподвижно-застывшимъ, какъ у лунатика, взоромъ, машинально переходя перекрестки и давая дорогу извощикамъ, и, незамѣтно для себя самого, очутился на Невскомъ.