Двигался потокъ пѣшеходовъ. Гремѣли кареты и дрожки. Мчались, звоня оглушительно, конки. Сверкалъ газъ въ магазинахъ, отбрасывая тусклыя полосы свѣта на сырыя тротуарныя плиты, съ мелькающими на нихъ тѣнями прохожихъ. Въ мглистомъ, безвѣтренномъ воздухѣ сіяли, какъ звѣзды, огни электричества, проливая на все окружающее свой холодный, мистическій свѣтъ.
Онъ какъ бы пришелъ въ себя, оглушенный, растерянный. Онъ такъ ужь отвыкъ отъ всей этой сутолоки, что его поразило нѣчто подобное тому ощущенію, которое долженъ испытать человѣкъ, заснувшій въ темнотѣ и спокойствіи и вдругъ открывшій глаза при свѣтѣ и шумѣ. Ощущеніе это было совсѣмъ неожиданное. Въ послѣднее время, если онъ не проводилъ вечеръ дома за книгой, въ тишинѣ своей комнаты, передъ ночующимъ въ ней на столѣ до утра самоваромъ, ему приходилось всегда возвращаться къ себѣ лишь глубокою ночью, по пустымъ и безмолвнымъ улицамъ города. И вотъ теперь, въ первый разъ, онъ вдругъ очутился въ самомъ развалѣ.
Въ немъ сильнѣе, чѣмъ давеча, когда бродилъ онъ въ "Аркадіи", заныло то самое, что во все это послѣднее время, каждый разъ, съ захожденіемъ солнца, словно откуда-то извнѣ, какъ нѣкое холодное, незримое чудище, неотвратимо вползало въ душу его, овладѣвая всѣмъ его существомъ... Оно ощущалось даже физически. Холодѣли руки и ноги. Мозгъ словно стынулъ, работая медленно, вяло и какъ бы даже утрачивая способность отражать впечатлѣнія. Исчезало сознаніе послѣдовательности и связи между явленіями, какъ это бываетъ во снѣ. Предметы и лица словно тускнѣли, принимая значеніе какихъ-то фантомовъ или существъ посторонняго міра,-- и ощущеніе глубокой и безъисходной пустоты одиночества облегало всю его душу.
Безсознательно отдавшись теченію двигавшагося по тротуару народа, онъ дошелъ до Знаменской площади. Мельканье и шумъ раздражали и угнетали его... Вернуться назадъ -- нехватало рѣшимости. Онъ свернулъ въ сторону, къ Лиговкѣ, и устремился по набережной, мимо вокзала николаевской желѣзной дороги.
Здѣсь было пустынно и мрачно. Онъ шелъ безцѣльно и машинально, безъ размышленія, куда и зачѣмъ, весь охваченный тою же невыносимою пустотой одиночества, отъ которой нельзя было ни уйти, ни забыться. Одно представленіе возможности быть теперь дома, въ стѣнахъ своей комнаты, ужасало его.
Онъ шелъ, удаляясь все больше отъ Невскаго, шумъ котораго становился все глуше и глуше, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ каждымъ шагомъ впередъ, ощутительнѣе выступалъ особый характеръ, свойственный этимъ мѣстамъ, похожимъ на какое-нибудь провинціальное захолустье, съ унылыми, грязными домишками, зловѣщими трактирами и портерными, съ визжащими на блокѣ дверями, куда нырялъ убогій, обтерханный людъ, между тѣмъ какъ оттуда, изъ спертаго, туманнаго воздуха вырывались въ уличный мракъ гомонъ хмѣльныхъ голосовъ и сиплая пѣсня.
Онъ рѣдко бывалъ въ этихъ мѣстахъ, и теперь ему вдругъ показалось, что онъ не въ Петербургѣ, а гдѣ-то далеко отъ него, бездомный, одинокій скиталецъ, никому неизвѣстный, ненужный, который не знаетъ, куда и зачѣмъ онъ бредетъ, не знаетъ даже, куда можетъ приклонить свою голову.
Онъ все шелъ и шелъ, медленнымъ, плетущимся шагомъ, въ сторонѣ отъ построекъ, держась неуклонно перилъ и съ понуренною, внизъ головой. Вдругъ кто-то, сбоку толкнулъ его. Онъ машинально попятился и только въ эту минуту увидѣлъ загораживавшую ему дорогу какую-то тѣнь. При тускломъ отблескѣ мигавшаго вдали фонаря онъ разсмотрѣлъ убогую женскую фигуру въ платочкѣ. Она шла на встрѣчу ему и теперь поровнялась. Онъ хорошо разглядѣлъ немолодое лицо, съ грубыми, испитыми чертами.
-- Мужчина, пойдемте ко мнѣ...-- хриплымъ басомъ фельдфебеля произнесла фигура въ платочкѣ.
Онъ тупо взглянулъ на нее, посторонился и тронулся дальше. Образъ захолустной прелестницы мелькнулъ и исчезъ, не оставивъ въ немъ впечатлѣнія ни отвращенія, ни жалости, какъ все, что проходило передъ его глазами въ теченіе этого вечера. Все это были фантомы, выступавшіе и тотчасъ же исчезавшіе опять въ пустотѣ. Но оно, это зрѣлище жалкой фигуры съ вызывающею фразой уличной Фрины, въ этой темной глуши, въ виду этихъ убогихъ домишекъ и грязной канавы, въ своемъ трагическомъ сочетаніи контрастовъ, представлялось послѣднимъ звеномъ, которымъ должна была для него заключиться вся цѣпь явленій этого дня.