Въ то время, когда стоялъ онъ въ толпѣ, созерцавшей эквилибристическія упражненія иностранной дѣвицы въ "Аркадіи", затѣмъ шелъ по Невскому, въ шумѣ и грохотѣ его лихорадочной жизни,-- въ немъ неотступно сидѣло сознаніе своей отдѣленности отъ всего окружающаго, потому что вездѣ, и тамъ, въ неподвижной, праздной толпѣ, и въ сумятицѣ, блескѣ и шумѣ уличной жизни, и здѣсь, на набережной грязной канавы, въ несущихся изъ мрачныхъ трактировъ звукахъ пьянаго гомона, и даже вотъ въ этой несчастной прелестницѣ,-- повсюду, во всемъ чуялось присутствіе того могучаго пульса, который бьется ѣо всей массѣ живыхъ индивидовъ и въ каждомъ изъ послѣднихъ въ отдѣльности, соединяя въ одну неразрывную цѣпь, посредствомъ интересовъ добра, или зла, или эгоистическаго удовлетворенія потребностей настоящей минуты, во имя чего бы то ни было, свойственнаго существу человѣческому, во что оно имѣетъ надежду и вѣру, что знаетъ, желаетъ и любитъ.
И вдругъ, въ эту минуту, съ нимъ произошло нѣчто особенное.
Онъ увидѣлъ себя плотно прижавшимся къ периламъ канала. Онъ стоялъ неподвижно, судорожно сцѣпивъ похолодѣвшія руки, навалившись всѣмъ тѣломъ на переплетъ желѣзной рѣшетки и смотрѣлъ пристально внизъ. Тамъ были холодъ и мракъ, и лишь одинокою звѣздочкой дрожалъ отблескъ огня отъ стоявшаго на противуположной сторонѣ фонаря, пуская вокругъ золотистыя змѣйки... Онъ былъ совершенно одинъ-одинёхонекъ и нигдѣ вокругъ ни души не виднѣлось...
Онъ стоялъ, цѣпенѣя и ощущая, какъ мозгъ въ его черепѣ словно стынетъ и каменѣетъ, а въ костяхъ распространяется холодъ. Его совершенно покинуло сознаніе пространства и времени. Онъ чувствовалъ только нѣчто, внѣ его находящееся, неизъяснимое и неотвратимо-могучее, зовущее внизъ, въ холодъ и мракъ, что какъ бы простираютъ къ нему любовно объятія, проникая собою его душу и тѣло, приглашая исчезнуть и все позабыть...
Онъ все стоялъ, устремивъ глаза на блестящую звѣздочку съ игравшими вокругъ нея золотистыми змѣйками. Вдругъ все тѣло его затряслось мелкою, лихорадочною дрожью и челюсти застучали одна о другую. Болѣзненное ощущеніе какой-то острой и липнущей сырости охватило его спину и грудь. И въ ту же минуту въ его представленіи возстали стѣны его теплой комнаты, озаренныя лампой, и кипящій на столѣ самоваръ...
Онъ отшатнулся прочь отъ перилъ, весь охваченный ужасомъ и пережитыхъ моментовъ, и своей позы надъ перилами набережной, и тишины, и безлюдія этого мѣста, и своего одиночества...
Гдѣ-то, по мостовой, стучали колеса.
Онъ бросился прочь съ тротуара и дикимъ и радостнымъ голосомъ крикнулъ:
-- Извощикъ!
И устремившись впередъ, на встрѣчу раздававшемуся все ближе во мракѣ стуку колесъ, онъ завопилъ еще громче: