Онъ прошелъ въ свою комнату, зажегъ лампу и тотчасъ же взглядъ его упалъ на лежавшее на видномъ мѣстѣ письмо.
Почеркъ не напомнилъ ему ничего, и адресъ былъ на редакцію того изданія, въ которомъ онъ работалъ, изъ чего вытекало то заключеніе, что писавшее лицо должно быть для него совсѣмъ неизвѣстно. На-ощупь, пакетъ, кромѣ письма, сулилъ еще что-то. Все это должно было быть интереснымъ, и, дѣйствительно, его вдругъ охватило волненіе, какое бываетъ въ предчувствіи чего-то, совсѣмъ неожиданнаго. Въ немъ даже сердце забилось.
Дрожащими пальцами вскрылъ онъ конвертъ. Въ немъ лежалъ мелко-исписанный листъ почтовой бумаги, въ который былъ завернутъ кабинетный женскій портретъ. На послѣдній посмотрѣлъ онъ мелькомъ, весь пожираемый нетерпѣніемъ взглянуть поскорѣе на подпись и узнать, что обѣщаетъ ему это письмо. Если бы въ тѣ минуты онъ былъ въ состояніи отдавать отчетъ въ своихъ ощущеніяхъ, то онъ бы нашелъ, что состояніе его походитъ на то, какое бываетъ въ тѣхъ случаяхъ, когда обстоятельства открываютъ вдругъ передъ нами нѣчто роковое, внезапное, производящее переворотъ во всей нашей дальнѣйшей судьбѣ.
Онъ отыскалъ послѣдній уголъ листа, разобралъ подпись "Андрей Вырезубовъ" -- и тотчасъ же показалось ему удивительно, что раньше онъ не могъ догадаться, кто долженъ былъ быть этотъ писавшій.
Онъ прочиталъ письмо разъ, другой и третій. Дойдя до конца, онъ начиналъ опять съ середины, шелъ опять вверхъ, перечитывалъ по нѣскольку разъ отдѣльную фразу, одно выраженіе. По временамъ онъ чувствовалъ, какъ что-то застилаетъ, словно туманомъ глаза его, причемъ рѣютъ и расплываются ряды строкъ мелкаго, курчаваго почерка, и какъ что-то щемитъ и саднитъ въ груди. И когда, наконецъ, онъ почувствовалъ, что не можетъ больше читать, отодвинулъ письмо, облокотился на столъ и провелъ рукой по лицу, то замѣтилъ, что оно все облито слезами.
Онъ не стыдился этихъ слезъ и не старался удерживать ихъ, потому что это были тихія и отрадныя слезы, которыя проливаются въ состояніи чистаго, умиленнаго чувства. Лишь одной молодости свойственно плакать такими слезами,-- и вотъ теперь, въ ночной тишинѣ, сидя одинъ-одинёхонекъ за этимъ письмомъ, онъ ощутилъ себя юношей былаго періода и вспомнилъ то время. Онъ вспомнилъ южное лѣто, степь, Мокрый Хуторъ, старика съ сѣдыми усами, маленькую, черноглазую, съ звонкимъ голосомъ, дѣвочку, озаренную свѣтомъ заходящаго солнца...
"Дорочка, Дорочка",-- прошепталъ онъ среди безмолвія ночи и тотчасъ же всталъ передъ нимъ новый образъ, этой же Дорочки, преображенной десяткомъ лѣтъ жизни въ стройную дѣвушку, а затѣмъ потянулась вереница другихъ впечатлѣній: и театральный спектакль, и Риголетто, и морозная, лунная петербургская ночь, и прерывистый, многозначительный шепотъ, и судорожное пожатіе горячей женской руки. А тамъ -- платформа вокзала николаевской желѣзной дороги, усѣянная группами ѣдущихъ и провожающихъ, и свистъ паровоза, и мелькнувшее въ послѣдній разъ въ окошкѣ вагона блѣдное личико, и снѣжная даль съ исчезающею точкой уходящаго поѣзда, а потомъ -- сѣрый день, пустота, одиночество.
И онъ все сидѣлъ, облокотившись на столъ, бодрствуя одинъ-одинёхонекъ среди всѣхъ обитателей, погруженныхъ въ крѣпкій полуночный сонъ "меблированныхъ комнатъ", а на него смотрѣлъ со стола, въ тихомъ мерцаніи лампы, портретъ южной красавицы въ малороссійскомъ костюмѣ. Время текло, и минутная стрѣлка часовъ, висѣвшихъ на стѣнѣ въ корридорѣ, успѣла не разъ уже обойти вокругъ циферблата, но онъ все сидѣлъ, какъ прикованный, безъ сознанія мѣста и времени, весь во власти очаровательныхъ грезъ, которыя вились надъ его головой, а въ сердцѣ звучали давно замолкшія струны, въ отвѣтъ на слова бодрой надежды и обѣщанія счастья, что шептало, казалось, ему это, дышавшее жизнью и нѣгой, лицо на портретѣ.
Въ комнатѣ давно стоялъ уже полный разсвѣтъ, и лампа тускло горѣла, бросая красноватый отблескъ на стѣны. Тогда онъ пришелъ въ себя и, восклонясь отъ стола, оглядѣлся по комнатѣ. Предметы слабо очерчивались въ сумракѣ ненастнаго осенняго утра, а часы въ корридорѣ гулко и медленно пробили пять. Загасивъ лампу, онъ всталъ и побрелъ къ своей одинокой постели. И только когда онъ раздѣлся, легъ и натянулъ на себя одѣяло, онъ почувствовалъ усталость и тупую истому во всемъ организмѣ. Въ мысляхъ стояли старикъ съ сѣдыми усами и высокая, стройная дѣвушка въ малороссійскомъ костюмѣ, а сердце щемило какою-то глухою и сладкою болью. А затѣмъ незамѣтно подкрался и сонъ и разомъ спуталъ всѣ впечатлѣнія этого дня въ одинъ безразличный хаосъ.
Съ этой-то именно памятной ночи и началась его новая жизнь.