Онъ ходилъ теперь нервически быстрыми шагами по комнатѣ.
Всѣ эти листки почтовой бумаги -- всевозможныхъ сортовъ, отъ атласистыхъ, тонко прозрачныхъ, до толстыхъ и грубыхъ, какъ лубъ, исписанныхъ разными почерками, иные -- запачканные и побурѣвшіе отъ долгаго времени, другіе -- сохранившіе вполнѣ свою свѣжесть, -- всѣ они, эти листки, недавно еще бывшіе сложенными въ аккуратную пачку, теперь валялись разбросанными въ самомъ хаотическомъ видѣ на всемъ пространствѣ стола. Нѣсколько писемъ попало и на диванъ... Два или три валялось даже и на полу.
Онъ шагалъ взадъ и впередъ, отъ стѣны до стѣны, съ блѣднымъ лицомъ, съ неподвижнымъ, остановившимся взглядомъ. Затѣмъ мало-по-малу шаги его стали дѣлаться болѣе спокойными, ровными, и, наконецъ, онъ остановился вдругъ среди комнаты, медленно приблизился снова къ дивану и тихо на него опустился.
Онъ былъ блѣденъ попрежнему и взглядъ его сохранялъ остановившееся свое выраженіе. Онъ сидѣлъ неподвижно, какъ изваяніе, и словно прислушиваясь.
Онъ слушалъ теперь, какъ вѣтеръ тянулъ за окномъ свою заунывную пѣсню. Этотъ вѣтеръ преслѣдовалъ его еще давеча, но почему-то только теперь онъ сталъ къ нему вдругъ прислушиваться, ловя въ его звукахъ каждую отдѣльную ноту, вникая во всѣ переливы тоновъ, гдѣ слышались и мольбы, и стенанія, и гнѣвъ, и угрозы, а въ то же самое время передъ нимъ цились и сплетались, какъ въ хороводѣ, снова возникшіе призраки прошлаго.
Ему вспомнился одинъ, подобный же вечеръ... Это было давно, въ Петербургѣ. Точно вотъ такъ, какъ теперь, сидѣлъ онъ одинъ, за столомъ, въ свой комнатѣ. Также, какъ и теперь, на столѣ лампа горѣла, а за окномъ плакалъ вѣтеръ. Передъ нимъ лежало письмо, которое онъ пробѣжалъ уже нѣсколько разъ и весь былъ подавленъ впечатлѣніемъ прочитаннаго. Это было письмо издалека, и онъ думалъ о немъ, въ то самое время, какъ слухъ его былъ прикованъ въ заунывному пѣнію вѣтра. И казалось ему, что въ тотъ поздній часъ, когда весь огромный городъ заснулъ, и затихъ дневной гулъ его улицъ, ожилъ міръ иныхъ звуковъ, которые пропадаютъ безслѣдно въ волнахъ лихорадочной жизни, при солнечномъ свѣтѣ, и только теперь, во мракѣ безмолвной ночи, полились они всѣ во мглу холоднаго петербургскаго неба и скорбною пѣснью тоски и проклятія гуляютъ по поднебесью.
И вотъ опять, въ эту минуту, спустя нѣсколько лѣтъ послѣ той ночи, снова передъ нимъ это письмо... Вонъ оно, на синеватой бумагѣ, написанное крупнымъ, размашистымъ почеркомъ, рядомъ съ глазированнымъ миніатюрнымъ листкомъ, украшеннымъ щегольскою монограммой изъ имени той пикантной бабёнки, съ которой онъ вмѣстѣ ставилъ рога ея мужу... Давно уже всѣ отношенія къ ней замѣнились однимъ холоднымъ презрѣніемъ, а, вѣдь, было время, когда онъ передъ ней замиралъ и терзался... Письмо на синеватой бумагѣ выглядываетъ однимъ уголкомъ изъ-подъ любовной записки, и какимъ суровымъ укоромъ звучитъ начертанная на страницахъ его эта фраза: "...Да не будутъ тебѣ эти слова гласомъ вопіющимъ въ пустынѣ! Дѣло не въ крупныхъ силахъ, не въ подвигахъ. Мы всѣ строители одного великаго зданія и несемъ каждый свой камень для общаго дѣла. Пусть мы не увидимъ конца нашей работы, пусть многіе изъ насъ упадутъ при началѣ, изнемогшіе или раздавленные,-- наши мѣста заступятъ другіе, и зданіе будетъ окончено! Вѣрь въ себя, вѣруй въ дѣло и не давайся въ обманъ людской пошлости и своему эгоизму, и если захочешь, то сдѣлаешь, потому что кто хочетъ, тотъ можетъ..."
Проклятіе! Именно теперь, въ эту ночь, когда онъ такъ полно и глубоко ощущаетъ въ себѣ свое отрѣшеніе отъ старыхъ химеръ и иллюзій и готовъ вступить въ новую жизнь по единымъ разумнымъ и вѣчнымъ законамъ природы,-- опять звучатъ голоса изъ навѣки похороненнаго прошлаго!... Замолчите, проклятые! Онъ не хочетъ васъ слушать!
Онъ самъ въ себѣ растеребилъ снова то, что, какъ онъ полагалъ, давно уже въ немъ улеглось и затихло. И все это сдѣлалъ съ нимъ старый хламъ, который, Богъ знаетъ зачѣмъ, онъ бережетъ, словно какое сокровище, и повсюду съ собою таскаетъ!...
Онъ вдругъ вскочилъ съ мѣста и принялся торопливо, порывисто собирать старыя письма, комкая ихъ въ одинъ безпорядочный ворохъ. И когда на столѣ оказалось одно только письмо Вырезубова, съ лежавшимъ, попрежнему, сверху него женскимъ портретомъ, онъ сгребъ этотъ ворохъ въ обѣ руки, подошелъ быстро къ печкѣ и, размахнувшись, бросилъ въ огонь...