VI.
Старыя письма затлѣлись и вспыхнули. Онъ смотрѣлъ, какъ горѣли они, и когда, вмѣсто бумаги, осталась лишь кучка чернаго пепла, разметалъ его кочергой во всѣ стороны, потомъ опустился на стулъ противъ печки и устремилъ глаза на раскаленные уголья.
Они сверкали и рдѣлись, подобно растопленной массѣ червоннаго золота. Прозрачный голубой огонекъ легкими струйками пробѣгалъ по всей ихъ поверхности, и они тихо шуршали и шевелились, словно дыша и изнемогая въ жаркой истомѣ.
Онъ размѣшалъ кочергой всю эту золотистую массу. Кое-гдѣ она вспыхнула яркимъ огнемъ. Но это было уже послѣднимъ дыханіемъ его исчезающей жизни. Сдѣлавъ свое дѣло и пожравши весь матеріалъ, который былъ ему предоставленъ, онъ самъ умиралъ, не находя себѣ пищи... Только вонъ тамъ, въ уголку, онъ еще слабо возился съ одною головешкой... Вѣроятно, это было какое-нибудь сырое полѣно, которое долго не поддавалось огню, упорно дымя и треща, и вотъ даже теперь, когда всѣ дрова уже сгорѣли, оно упрямо не хотѣло сдаваться.
Онъ ударилъ по головешкѣ нѣсколько разъ кочергой. Она испустила цѣлый снопъ искръ, вспыхнула было и тотчасъ погасла... Нѣтъ, она рѣшительно заявляла протестъ, эта упрямая одна головешка!
На нѣсколько минутъ его развлекло это занятіе, и онъ вспомнилъ, какъ въ дѣтствѣ, бывало, онъ любилъ сидѣть, вотъ точно также, какъ и теперь, передъ топящеюся печкой и слѣдить за постепеннымъ исчезаніемъ дровъ. Первая топка печей послѣ лѣта была всегда для него вродѣ какого-то праздника. Всѣ въ домѣ потакали этой его ребяческой слабости и давали ему полную волю хозяйничать съ печкой; онъ видѣлъ въ этомъ занятіи свою спеціальность и немало ею гордился.
Особенно въ густыя зимнія сумерки, когда черный мракъ висѣлъ въ комнатѣ, стушевывая предметы въ одну безразличную темень, онъ любилъ смотрѣть на огонь пылающихъ дровъ.
И какія только мысли ни роились тогда въ его дѣтскомъ мозгу!... Образы изъ прочитанныхъ книжекъ и собственныя созданія фантазіи возникали и путались въ прихотливой игрѣ яркаго пламени, а онъ, сидя во мракѣ, воображалъ себя въ какомъ-то сказочномъ царствѣ... Даже потомъ уже, взрослымъ, когда случалось наблюдать горѣніе дровъ, онъ чувствовалъ всегда надъ собой эту власть фантастическихъ образовъ, неуловимыхъ чувствъ и безплодныхъ мечтаній, послѣ чего онъ всегда неохотно возвращался въ міръ обыденной дѣйствительности...
"Странное явленіе... Да!-- медленно плелась теперь мысль въ его головѣ.-- Удивительно это вліяніе, которое производитъ на человѣка зрѣлище горѣнія дровъ... Я увѣренъ, что это долженъ испытывать каждый... Вотъ и теперь я положительно чувствую, что не могу, не могу освободиться отъ этого... Фу, какое состояніе проклятое!... Лечь развѣ спать?..."
Онъ оглядѣлся по комнатѣ, какъ бы ища въ ней предмета, который бы могъ приковать къ себѣ его мысль, дать его думамъ другое теченіе. Даже будетъ достаточно, если онъ просто, сейчасъ вотъ, сію минуту, встанетъ, отойдетъ отъ этого мѣста и обратить свое вниманіе на что-либо другое, но онъ такъ и остался сидѣть, и глаза его были, попрежнему, прикованы къ печкѣ, словно тамъ было что-то притягивающее.