Уголья теперь, потухали, покрывшись мѣстами легкимъ сизымъ налётомъ. Одна головешка, съ которой огонь уже покончилъ, наконецъ, свое дѣло, перегорала и тлѣла, слабо хрустя. Онъ не сводилъ съ нея глазъ, сидя истуканомъ на стулѣ и цѣпенѣя въ томъ состояніи, отъ котораго онъ хотѣлъ и не имѣлъ силъ избавиться.
Что-то особенное съ нимъ совершалось. Онъ чувствовалъ это всѣмъ своимъ существомъ, безотчетно и непреодолимо, какъ нѣчто внѣ его находящееся, съ чѣмъ невозможно бороться. Оно овладѣло имъ съ той самой минуты, какъ только онъ сжегъ здѣсь, въ этой печкѣ, старыя письма...
Странное дѣло! То, отъ чего онъ считалъ себя навсегда отрѣшившимся и что онъ снова растеребилъ въ душѣ своей чтеніемъ бумажнаго хлама, неотступно гнѣздилось въ ней. Онъ сжегъ эти проклятыя письма и самый ихъ пепелъ развѣялъ, но это оказалось совсѣмъ безполезнымъ, даже напротивъ: теперь оно еще сильнѣе и настойчивѣе мучило. Сгорѣлъ старый хламъ, этотъ ворохъ ненужной бумаги, но то, что въ немъ заключалось, оказалось живучѣе. Этотъ ворохъ представлялъ собою реликвіи, лѣтопись цѣлой полосы его жизни,-- не даромъ же берегъ онъ его и не разставался съ нимъ никогда. Повинуясь порыву, онъ сжегъ его и испытывалъ теперь негодованіе и злость на себя. Словно онъ самъ оплевалъ все свое прошлое и поглумился надъ нимъ, надъ молодостью, надъ тѣмъ, во что нѣкогда вѣрилось, что заставляло биться сильнѣе его сердце... И вотъ теперь еще громче, болѣзненнѣе звучали въ немъ старыя струны, которыя, казалось ему, навсегда уже порвались и замолкли.
О, какъ было бы теперь хорошо заснуть и забыться! Но не было мира въ душѣ его, а въ головѣ, словно влекомые вихремъ осенніе листья, въ безпорядкѣ кружились и путались мысли.
Онъ съ отчаяніемъ осмотрѣлся по комнатѣ. Молчаливо и равнодушно глядѣли на него бѣлыя стѣны, съ преміей Нивы, Скобелевымъ на бѣломъ конѣ и "полицейскими правилами". На столѣ подслѣповато мерцала лампа.
Онъ провелъ рукой по своему горячему лбу, силясь уловить и связать въ одну нить мятущійся хаосъ мыслей, что-то преодолѣть и рѣшить, и въ то же самое время онъ чувствовалъ, что изнемогаетъ въ безплодныхъ усиліяхъ, словно что-то невидимое и непонятное стоитъ передъ нимъ, и туманитъ разсудокъ, и парализируетъ его силы и волю, и смѣется, и дразнитъ...
Вдругъ его взглядъ обратился на головешку, которая все еще продолжала медленно тлѣть въ упрямомъ своемъ одиночествѣ между горячими угольями,-- и въ ту же минуту все существо его охватилось приливомъ какой-то безотчетной и неистовой злобы. Онъ схватилъ кочергу и принялся колотить изъ всѣхъ силъ головешку, словно она-то и была тѣмъ самымъ предметомъ. который все время дразнилъ и смѣялся надъ нимъ, и мѣшалъ ему думать спокойно.
Когда съ нею было покончено, онъ всталъ и прошелся по комнатѣ.
Случайно взглянулъ онъ на столъ и тотчасъ же увидѣлъ на немъ письмо Вырезубова, съ лежавшею на немъ фотографіей... Онъ совсѣмъ позабылъ о нихъ, своихъ старыхъ друзьяхъ, раздѣлявшихъ въ послѣднее время его одиночество, и ему показалось, что они смотрятъ на него съ укоризной. Не они ли одни во все это время давали ему силу и бодрость, не они ли вдохнули въ него упованія и вѣру, преобразивъ въ того человѣка, котораго но узнавали при встрѣчахъ знакомые?
Онъ придвинулъ къ себѣ письмо и портретъ и взглянулъ на то и другое... Странное дѣло! Онъ не испытывалъ теперь тѣхъ ощущеній, которыя были для него въ послѣднее время обычнымъ явленіемъ и для возбужденія которыхъ служили они талисманомъ... Или съ нимъ произошло что-то особенное, или талисманъ потерялъ свою силу.