Онъ взялъ въ обѣ руки портретъ и поднесъ его близко къ лицу... Онъ ждалъ, что по-старому на него взглянутъ съ привѣтомъ темные, бархатные глазки красивой "дивчины" и изъ полураскрытыхъ губокъ ея онъ услышитъ опять прерывистый шепотъ, который потрясъ его въ ту незабвенную ночь послѣ театра, когда они оба стояли въ безмолвіи озаренной луннымъ сіяніемъ лѣстницы, когда трепещущіе, горячіе пальцы очутились въ рукѣ его и страстное дыханіе неожиданно скользнула у него по лицу...
Да, это была все та же, прежняя Дорочка, и тѣ же глаза ея, и тѣ же полураскрытыя губки, но только теперь лишь, въ эту минуту, онъ уловилъ вдругъ въ лицѣ ея совсѣмъ новое, не замѣченное прежде имъ выраженіе... Выраженіе тупой, лѣнивой апатіи стояло во взорѣ портрета и слова холодной насмѣшки звучали въ устахъ его:
"Смѣшной ты, нелѣпый мечтатель! Съ чего вообразилъ ты себѣ, что я тебя помню и жду? Мнѣ тебя и не нужно совсѣмъ... И я, и всѣ тѣ, къ которымъ ты такъ ретиво стремишься, принадлежимъ къ самой простой породѣ людей... чего ты хочешь, чего ты ожидаешь отъ насъ? Ты ищешь простоты и поэзіи? Ну, да, наши интересы не сложны, мы живемъ просто, безъ хитростей, какъ слѣдуетъ людямъ, чувствующимъ вокругъ себя дыханіе природы, и намъ неизвѣстно, что вы тамъ выдумываете въ своихъ каменныхъ стѣнахъ городовъ, съ чѣмъ носитесь и сами себя попусту мучите... Вотъ, вѣдь, и ты чѣмъ только себя не калѣчилъ! Ну, а для меня все это вздоръ и ничего мнѣ не нужно, кромѣ здороваго мужа, которому я буду рожать ребятишекъ, варить борщъ и исполнять всю программу семейнаго счастія, для котораго ты уже не годенъ!"
Онъ тихо положилъ портретъ Дорочки на прежнее мѣсто, отошелъ отъ стола, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ взадъ и впередъ и снова опустился на стулъ противъ печки, словно она влекла его къ себѣ какимъ-то невѣдомымъ ему обаяніемъ.
Уголья совсѣмъ уже подернулись пепломъ, только кое-гдѣ еще тлѣясь тусклыми искорками... И вотъ, когда пройдетъ еще полчаса,-- послѣдняя искра погаснетъ, а тамъ, гдѣ горѣли дрова, опять займутъ свое мѣсто холодъ и мракъ.
Холодъ и мракъ! Онъ чувствовалъ, какъ вползли они теперь въ душу его, и не было болѣе въ ней ничего: ни грёзъ о неизвѣданномъ счастьѣ, ни воспоминанія о призракахъ погребеннаго прошлаго... Все, все исчезло, и вмѣсто того тамъ были теперь только холодъ и мракъ. Голова работала спокойно и холодно, и всѣ нестройныя мысли улеглись и затихли. Изъ всего, что онъ передумалъ и перечувствовалъ за эти часы своего одиночества, созрѣло и ясно стояло теперь передъ нимъ одно положеніе -- неожиданное и даже внезапное, изъ котораго вытекало рѣшеніе твердое и безповоротное, какъ логическій выводъ: то, о чемъ онъ мечталъ въ эти послѣдніе мѣсяцы, что наполняло собою все его существо, повлекло и примчало сюда,-- было лишь фикція, призракъ, больная мечта, и ѣхать ему было совсѣмъ не куда, не зачѣмъ -- и дальше онъ никуда не по ѣ детъ!
Онъ все сидѣлъ на своемъ стулѣ у печки, сцѣпивъ кисти рукъ, съ тусклымъ, остановившимся взглядомъ, устремленнымъ за потухшіе уголья. Да, они уже потухли совсѣмъ, и тамъ, гдѣ назадъ тому часа полтора пылали дрова, были теперь холодъ и мракъ. И повсюду они -- холодъ и мракъ... И тамъ, позади, и вокругъ, и дальше, въ невѣдомомъ, безконечномъ пространствѣ грядущаго -- холодъ и мракъ. И какъ это странно, что никому не приходитъ такая простая мысль въ голову! Смѣняются одно за другимъ поколѣнія; создаютъ идеалы они въ безплодныхъ усиліяхъ разгадать тайну и цѣль бытія, страдаютъ и борются, заливаютъ землю потоками крови, а дѣло такъ просто, какъ то, что произошло въ этой печкѣ. Были дрова -- и сгорѣли. Росло гдѣ-то дерево, ель, сосна или береза, но явился топоръ и порубилъ его на дрова; потомъ сложили дрова эти въ печку, зажгли -- и вотъ они горятъ и пылаютъ ровно и дружно, исполняя свое назначеніе безотчетно, безсмысленно, не зная почему и зачѣмъ это съ ними творится. А потомъ сгорѣли дрова и нѣтъ уже ихъ, а въ печкѣ осталась одна лишь зола... Ну, а если предположить вдругъ, что природа дала бы имъ сознаніе и способность предвидѣнія будущаго, -- спрашивается, не возмутились ли бы они тогда противъ своего положенія, какъ та головешка?
Онъ сидѣлъ и рѣшалъ эти вопросы, все не сводя глазъ съ темнаго отверстія печки, съ блѣднымъ, окаменѣлымъ лицомъ, которое какъ-то вдругъ похудѣло, осунулось. Богъ вѣсть, сколько времени просидѣлъ онъ такимъ образомъ. Можетъ быть, пролетѣло лишь съ десятокъ минутъ, а, можетъ быть, прошелъ цѣлый часъ. Наконецъ, онъ тихо пошевелился, какъ просыпающійся, встрепенулся и всталъ.
Онъ медленно осмотрѣлся по комнатѣ. Не то онъ въ ней что-то отыскивалъ, не то хотѣлъ что-то сдѣлать. Движенія его были размѣренны, медленны, потому что онъ теперь ощущалъ въ себѣ какое-то необычайно-глубокое и тупое спокойствіе.
Онъ зналъ уже, что не поѣдетъ въ Мокрый Хуторъ, и ему теперь думалось, что тамъ знаютъ всѣ, что онъ уже въ дорогѣ, и ждутъ.