Въ то-же самое время онъ говорилъ, говорилъ... Онъ разсказывалъ про свое унылое дѣтство и юность, про жестокость людей, про все, что онъ вытерпѣлъ въ жизни, про то, какъ онъ падалъ и вновь подымался, теряя вѣру въ себя -- и вотъ теперь онъ разбитъ и измученъ, хотя его сердце попрежнему молодо, и онъ знаетъ, что могъ бы снова воспрянуть, если-бы на пути его жизни встрѣтилось ему существо, къ которому онъ могъ-бы прильнуть и съ нимъ слиться душею -- воедино, всецѣло, безъ разсчета, безъ страха -- но такъ какъ это счастіе не суждено ему отъ судьбы, то онъ исполнитъ то, что рѣшилъ: разможжитъ себѣ черепъ!...
И вотъ только успѣлъ онъ опять повторить это признаніе, сдѣланное имъ еще давеча, въ "Вѣнѣ", Чепыгину -- произошло нѣчто совсѣмъ неожиданное.
Близко-близко увидѣлъ онъ вдругъ предъ собою лицо своей незнакомки, которое до тѣхъ поръ скрывалось въ какомъ-то туманѣ -- теперь вполнѣ явственное, со всѣми подробностями -- пылающее яркимъ румянцемъ, съ блестящими, какъ искры, глазами,-- почувствовалъ жаркое дыханіе у себя на щекахъ, и страстный, прерывистый шепотъ поразилъ его слухъ:
-- Нѣтъ, вы не должны умирать! Жить!.. Нужно жить!.. Если-бы я только могла... Если-бы отъ меня это зависѣло... О, мнѣ теперь все равно!!
Дальше онъ ничего ужъ не помнилъ.
XVI.
Зато помнилъ онъ, какъ проснулся...
Первое, что поразило его, когда открылъ онъ глаза -- это необычайные сумракъ, тишина и безлюдье, вмѣсто лучей бѣлаго утра и шума дѣтей въ другой комнатѣ, изъ которыхъ старшій сынишка усвоилъ привычку забираться къ нему на постель и будить, дергая за бороду -- словомъ, ничего изъ того, что встрѣчалъ онъ всегда, неизмѣнно, при своемъ пробужденіи... Вдобавокъ, онъ чувствовалъ страшную тяжесть и боль въ головѣ -- что заставило его тотчасъ-же зажмуриться.
Мало по малу началъ онъ кое-что всмоминать -- и вдругъ въ ужасѣ вспряяулъ, вскочилъ и осмотрѣлся кругомъ... Въ ту-же минуту, острая, ломящая боль въ головѣ хватила его какъ обухомъ, и онъ, сдѣлавъ два нетвердыхъ шага, какъ мѣшокъ, повалился на кресло...
Было темно и похоже на вечеръ. На столѣ догорала пара свѣчей, озаряя на залитой скатерти чайный приборъ, опорожненння бутылки и рюмки, а на диванѣ -- погруженную въ крѣпкій сонъ незнакомую женщину...