Что это все значило?.. Припомнились "Вѣна", Чепыгинъ, канава, покушавшаяся покончить съ собой незнакомка, пріѣздъ съ нею сюда, въ этотъ номеръ... а главное, и самое страшное -- то, что онъ не ночевалъ совсѣмъ дома!...
Онъ опять вскочилъ на ноги, подбѣжалъ въ волненіи къ окнамъ, съ опущенными на нихъ тяжелыми занавѣсями -- отчего и темно было въ комнатѣ -- и откинулъ одну изъ послѣднихъ.
На дворѣ брежжилось утро -- туманное, кислое, съ мелкимъ дождемъ...
Онъ взглянулъ на часы. Стрѣлка приближалась къ семи.
Онъ былъ еще пьянъ. Голова мучительно ныла, словно налитая свинцомъ. Въ глазахъ была мгла. Ноги плохо служили. Мысли путались въ какомъ-то безобразномъ сумбурѣ, и единственная, доминировавшая надъ всѣми другими была -- не оставаться минутой здѣсь дольше, а какъ можно скорѣе ѣхать домой.
Его незнакомка крѣпко спала, безъ подушки, съ головой, положенной на мягкій валикъ дивана -- въ родѣ турецкаго -- повернувшись къ спинкѣ лицомъ, прижатымъ къ углу и закрытымъ прядями разсыпавшихся длинныхъ волосъ, съ подогнутыми колѣнями ногъ, невидныхъ подъ платьемъ, кромѣ высунувшихся наружу подошвъ, съ стоптанными каблуками ботинокъ, которыми ночью снабдила ее здѣшняя горничная... Дыханіе ея совсѣмъ не было слышно -- и если-бы только не плечи, мѣрно вздымавшіяся при каждомъ вздохѣ груди незнакомки, то можно-бы было счесть ее за покойницу...
Не потревоживъ ея, Равальякъ вышелъ изъ комнаты и отыскалъ коридорнаго.
Счетъ былъ готовъ, и онъ тотчасъ-же по нему расплатился.
Онъ былъ въ необыкновенномъ волненіи и, словно на горячихъ угольяхъ, суетливо переминался на мѣстѣ, растерянно комкая деньги и разсовывая ихъ по отдѣленіямъ бумажника, весь изнывая въ тревогѣ о томъ, что ждетъ его дома...
-- А какъ-же тамъ барышня, сударь?-- освѣдомился у него коридорный, растопыривъ передъ Равальякомъ пальто его, въ которое тотъ, уже въ цилиндрѣ и съ зонтикомъ, ажитированно тыкалъ руками, не въ состояніи попасть въ рукава.