Въ отвѣтъ, Равальякъ, вращая своими шарами, которые теперь хотѣли совсѣмъ выкатиться у него изъ орбитъ, залопоталъ торопливо, что она еще спитъ, и это отлично, что безпокоить ее не нужно, не нужно, что это все пустяки, а вотъ ему необходимо быть дома, но затѣмъ онъ тотчасъ-же пріѣдетъ, т. е. какъ только все будетъ улажено, или, вѣрнѣе, прямо со службы, что пока ничего неизвѣстно, но затѣмъ онъ рѣшитъ и пріѣдетъ -- словомъ, понесъ совершенно непонятную дичь и, въ концѣ концовъ повторилъ убѣдительнымъ тономъ:
-- Я пріѣду, пріѣду, непремѣнно пріѣду! А ты получишь, получишь, не безпокойся пожалуйста!
Напослѣдокъ, потрепавъ по плечу коридорнаго, съ цѣлію окончательно уничтожить въ немъ всякіе слѣды недовѣрія, онъ покинулъ его, совсѣмъ огорошеннаго, вихремъ помчался по катакомбамъ гостинницы, стремглавъ слетѣлъ съ лѣстницы -- и опомнился только на улицѣ, у перекрестка, передъ дремавшимъ на сидѣньи своей пролетки извощикомъ.
Равальякъ ткнулъ его зонтикомъ, вскочилъ, усѣлся и крикнулъ привычную фразу:
-- На Петербургскую сторону, по Большому проспекту!
Извощикъ зачмокалъ и задергалъ возжами. Онъ очевидно былъ изъ ночныхъ, судя по общему его унылому виду и скверной хромой лошаденкѣ. Такъ какъ, не смотря на всѣ его чмоканья, кляча еле передвигала ногами (какъ, по крайней мѣрѣ, показалось тогда Равальяку), то сѣдокъ забарабанилъ въ горбъ его зонтикомъ и взмолился плачущимъ голосомъ:
-- Ахъ ты, Господи Боже мой! Да двигайся, двигайся!.. Чо-ортъ!!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Опущенныя оконныя занавѣси, препятствовавшія доступу свѣта, были подхвачены теперь по бокамъ, и въ номеръ смотрѣлъ сѣрый день съ мелкимъ дождикомъ.
Ровное дыханіе Глафиры, ни разу не перемѣнившей того положенія, въ которомъ заснула она на диванѣ, стало прерывистымъ... Затѣмъ она простонала -- вѣроятно во снѣ -- протяжно вздохнула и открыла глаза.