Глафира повторила давишнее свое движеніе, повидимому намѣреваясь опять схватить его руку, но Равальякъ предупредилъ эту попытку тѣмъ, что вскочилъ тотчасъ-же съ мѣста и прошелся по комнатѣ.
Будь что будетъ! Онъ не поѣдетъ домой... Въ головѣ его пронеслась мысль о женѣ, которая должна была безпокоиться его долгимъ отсутствіемъ и которая, вѣроятно, теперь уже спитъ... Дай-Богъ, чтобы она уже спала!.. А что, какъ она еще не ложилась и ждетъ?.. О, не дай этого, Господи!.. Конечно, конечно она уже спитъ!.. А завтра онъ ее успокоитъ, пораньше, до службы, пріѣхавъ домой и объяснивъ, какъ все это случилось... Вѣдь не можетъ-же онъ, въ самомъ дѣлѣ, оставить эту несчастную!..
Лихорадочный трепетъ, въ родѣ озноба, опять, какъ и давеча, пробѣгалъ у него по спинѣ... Разстройство нервовъ соединялось съ полнѣйшей душевной усталостью... Необходимо было перемѣнить настроеніе -- взвинтиться, что называется...
Онъ подошелъ быстрыми шагами къ столу, налилъ пол-стакана почти коньяку и опорожнилъ съ отчаянной рѣшимостью человѣка, который отбросилъ всякія соображенія о томъ, что будетъ съ нимъ дальше, и покорно склонился предъ волей неодолимой судьбы...
Не слѣдовало ему пить тогда коньяку! О, совсѣмъ, совсѣмъ не слѣдовало ему пить коньяку!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда, уже много позднѣе, Равальяку случалось переживать въ своей памяти событія роковой этой ночи -- все, что случилось послѣ того, какъ онъ выпилъ коньякъ, представлялось ему отрывочно, смутно, въ видѣ какого-то дикаго, угарнаго сна, и самъ онъ, тогдашній, со всѣми своими рѣчами и дѣйствіями, представлялся ему, въ этомъ позднѣйшемъ, уже здравомъ сознаніи, такимъ-же отрывочнымъ, смутнымъ, особеннымъ, совсѣмъ не похожимъ на себя въ дѣйствительной жизни, какъ это бываетъ, когда мы стараемся вспомнить себя таковыми, какими видѣли въ грезахъ...
Началось все это съ того, что онъ, выпивъ коньякъ, почувствовалъ необычайную бодрость духа и тѣла, а тревожныя мысли о домѣ исчезли, какъ странныя и совершенно ненужныя, въ виду интереса, которымъ проникся онъ къ своей незнакомкѣ. Мало того, онъ открылъ неожиданно, что ихъ соединяетъ живая духовная связь, которая установилась еще давеча, сразу, какъ онъ увидѣлъ ее у канавы и увлекъ за собою -- ибо иначе невозможно себѣ объяснить этотъ поступокъ... Но только теперь, вдругъ, онъ созналъ эту связь, а отсюда неизбѣжно -- потребность излить свою душу, повѣдать свои тревоги, страданія, которыя никому неизвѣстны и которыя пойметъ лишь она, эта совершенно ему незнакомая женщина, покушавшаяся покончить съ собою...
Такъ какъ въ головѣ его былъ невообразимый хаосъ, то чтобы придать мыслямъ стройность и ясность, онъ налилъ еще коньяку и хватилъ его залпомъ. Въ тотъ-же моментъ онъ вступилъ въ міръ новыхъ чувствъ, идей, представленій, отрѣшившись отъ внѣшней, условной своей оболочки -- Ивана Еремеича Равальяка, бухгалтера Н-скаго Общества, которому нужно быть завтра на службѣ, у котораго дома семья -- потому что это все вздоръ, все условно и преходяще, а истинно и неизмѣнно лишь то, что составляетъ наше личное я, существующее внѣ пространства и времени, и теперь-то вотъ именно онъ сознавалъ это ему одному принадлежащее я, такъ какъ онъ самъ себя теперь сознавалъ отрѣшеннымъ отъ условій пространства и времени...
Неизвѣстно, какъ это вышло, только онъ вдругъ увидѣлъ себя сидящимъ рядомъ со своей незнакомкой. Онъ держалъ ее за руки и смотрѣлъ ей въ лицо. Черты ея были неопредѣленны и смутны. То онъ видѣлъ ихъ явственно, то онѣ расплывались и исчезали... Одно, что все время было предъ нимъ постоянно -- это глаза ея -- неподвижные, широко раскрытые и неотводно все время на него устремленные... Самая комната, въ которой сидѣли они, такъ близко другъ къ другу, тоже вдругъ исчезала, со своими стѣнами и занавѣсями, будто совсѣмъ ихъ не было, а они сидѣли въ неопредѣленномъ пространствѣ... Лишь два язычка багроваго пламени свѣчекъ -- нетрепетные, словно застывшіе, какъ два маяка, мерцали во мракѣ -- и это одно напоминало ему, что теперь уже ночь, что все вокругъ спитъ, а онъ и она бодрствуютъ одни во всемъ мірѣ -- и ни ей, ни ему нѣтъ ни малѣйшаго дѣла до этого міра... Отъ времени до времени онъ наливалъ ей вина, утверждая настойчиво, что это ее "согрѣетъ, согрѣетъ"... И она пила, а онъ опять наливалъ... Онъ наливалъ и себѣ (только то былъ коньякъ) и самъ тоже пилъ...