Глафира точно застыла, съ устремленными въ окошко глазами, вся во власти того-же неизъяснимаго, глубоко-щемящаго чувства... Вѣра читала и предъ умственнымъ взоромъ ея жилъ и двигался міръ королей и героевъ, образы которыхъ всё время носились въ ея головѣ...
И теперь, какъ всегда, она жадно глотала глазами страницы, отрѣшившись отъ всего окружающаго, и глубоко, всѣмъ своимъ существомъ, переживая отчаяніе двухъ неразлучныхъ друзей -- графа де-Коконасъ и графа Лямоля -- которые такъ хорошо все устроили было для побѣга Генриха Наваррскаго, (это должно было случиться во время королевской охоты, въ то время какъ преданные ему гугеноты скрывались въ лѣсу), что Вѣра предвкушала уже удовольствіе видѣть, какъ всѣ: и этотъ злой Карлъ IX, и его поганая мать, Катерина Медичи, а главное, этотъ подлецъ, герцогъ д'Алансонъ, всѣ, всѣ они останутся съ носомъ -- и вдругъ все открыто, гугенотское войско бѣжало, бѣдные Коконасъ и Лямоль взяты въ плѣнъ и приведены къ къ Карлу IX, который уже конечно ихъ не помилуетъ, и этому доброму, милому Генриху опять неудача!
Вѣра совсѣмъ не слыхала, какъ старая мать ея вернулась изъ кухни, постелила себѣ на диванѣ постель, раздѣлась и, вставъ на колѣни, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея, передъ кіотой, принялась молиться, шепча про себя, истово осѣняясь крестомъ и откладывая земные поклоны...
Окончивъ моленье, старушка улеглась на диванѣ и, сквозь зѣвоту, обратилась къ дѣвицамъ:
-- Вы, смотрите, прислушивайтесь... Не равно, кто еще и зайдетъ... Ты, Глаша, не сейчасъ еще ляжешь?
-- Нѣтъ, маменька... Я тамъ посижу, если хотите...-- отозвалась Глафира, съ необычайною кротостью въ голосѣ.
-- О-охъ, Господи... Очисти мя, грѣшную... А-а-а!-- сладко зѣвнула старушка, поворачиваясь къ стѣнкѣ лицомъ.
Глафира вошла въ помѣщеніе табачной и сѣла на стулъ за прилавкомъ.
Спать ей совсѣмъ не хотѣлось. Нервы ея были сильно возбуждены и голова работала дѣятельно. Тамъ проходилъ рядъ безсвязныхъ мыслей, отрывочныхъ образовъ, будившихъ въ душѣ и грустныя, и сладкія чувства, наполнявшихъ все существо старой дѣвицы какой-то тупой и тягучей истомой... Ей такъ хорошо было теперь, здѣсь, одной, совершенно одной,-- и ей казалось, что она могла-бы такъ просидѣть хоть цѣлую вѣчность, отдаваясь своимъ сокровеннымъ мечтамъ, которыхъ никто не подглядитъ, не узнаетъ... И никто не войдетъ, не прерветъ этихъ грёзъ, съ которыми она теперь одна-одинёхонька и которыя такъ далеки отъ всего, отъ всего, что вѣчно у нея предъ глазами, что надоѣло, постыло, что дѣлаетъ ее злой, раздражительной и отъ чего она готова бѣжать на край свѣта!..
Картонный мальчикъ въ углу, протягивая изъ сѣраго сумрака руки, словно дивуясь, таращилъ глаза на Графиру... Прямо свѣтлѣлось окошко, упиравшееся совершенно въ панель, гдѣ торчала чугунная тумба и мелькали изрѣдка ноги прохожихъ...