-- Сволочь! Мерзавцы!-- послала во слѣдъ обѣимъ своимъ жертвамъ Глафира, вытолкнувъ ихъ за порогъ.
Пока субъектъ въ котелкѣ и усачъ вздымались съ трудомъ по ступенькамъ (Аркаша съ господиномъ въ фуражкѣ уже были на улицѣ), она захлопнула дверь и замкнула на ключъ.
Теперь она почувствовала упадокъ всѣхъ силъ, шатаясь пробралась за прилавокъ и, какъ мѣшокъ, опустилась на стулъ.
Уже совсѣмъ разсвѣло. Глафира сидѣла какъ мертвая, съ блѣднымъ, неподвижнымъ, словно окаменѣлымъ лицомъ.
За окномъ щебетали уже воробьи... Розовая полоска восходящей зари заскользила по крышамъ домовъ...
Тогда Глафира поднялась, точно пробудившись отъ сна, медленно вышла изъ лавочки, вступила въ столовую, гдѣ крѣпко спала, храпя и присвистывая, на своемъ диванѣ, старушка, и очутилась въ ихъ общей съ младшей дѣвицею спальнѣ.
Вѣра, должно быть, давно ужъ спала. Такъ же, какъ утромъ, она лежала укутавшись съ головой въ простыню и представляя изъ себя неподвижный коконъ...
Все съ тѣмъ же блѣднымъ, окаменѣлымъ лицомъ, съ безучастнымъ, остановившимся взоромъ, Глафира медленно раздѣлась, разулась, медленно легла на постель, повернулась къ стѣнкѣ лицомъ и нѣсколько времени лежала какъ мертвая... И вдругъ въ спальнѣ послышались тихія, заглушаемыя подушкой рыданія...
Во всей квартирѣ была тишина. Старушка безмятежно похрапывала. Вѣра не шевелилась подъ своей простынею.
Протекали послѣдніе дни августа мѣсяца, но погода еще стояла на славу. Лишь въ лунныя, безмятежныя ночи пронимало по временамъ холодкомъ да желтѣли и падали листья съ деревьевъ. Лѣто уходило медленно и какъ-бы съ сожалѣніемъ къ бѣдному петербургскому люду, задыхавшемуся въ теченіи самаго жгучаго времени въ каменныхъ, душныхъ стѣнахъ, и расточало ему свои послѣднія, уже усталыя ласки... Городъ день это дня оживлялся. На Невскомъ, въ предъ-обѣденный часъ, гуляли цѣлыя толпы. Бульвары и скверы кишѣли многочисленной публикой.