Было воскресенье. Солнце багровымъ шаромъ опускалось надъ взморьемъ. Часы на башнѣ Петропавловской крѣпости только что пробили семь и печально играли "Коль славенъ..." Послѣдняя нота курантовъ не успѣла еще замереть въ безвѣтренномъ воздухѣ, какъ въ Лѣтнемъ саду грянула музыка.
Передъ тѣмъ блѣдно-сѣрымъ павильономъ, съ пятью огромными окнами, который теперь стоитъ въ запустѣніи и гдѣ въ описываемое время былъ ресторанъ, за тѣсно разставленными мраморными столиками сидѣло уже порядочно публики и постепенно прибывало все больше. Лакеи во фракахъ съ металлическими номерками въ петлицахъ мелькали, какъ духи, по всѣмъ направленіямъ, ловко лавируя между сидящими, вихремъ проносясь въ дверяхъ ресторана и разрываясь во всевозможныя стороны на раздававшіяся ежеминутно, то тамъ, то здѣсь, восклицанія: "ч-экъ!" изъ устъ какого-нибудь статнаго франта въ шикарномъ пальто и свѣтлыхъ перчаткахъ, или блестящаго гвардейца-военнаго съ звонкими шпорами. Здѣсь виднѣлись все сытыя и благодушныя лица... Вились голубые дымки папиросъ... Слышался смѣхъ...
А тутъ-же, бокъ-о-бокъ съ сидящими группами, медленно двигалась людская толпа -- по-истинѣ "смѣсь одеждъ и лицъ"... По широкой средней аллеѣ, что тянется отъ ресторана къ Марсову полю, подъ высокою аркою протянувшихся справа и слѣва вѣтвей вѣковыхъ дубовъ и кленовъ, струились два встрѣчныхъ потока цилиндровъ, женскихъ соломенныхъ шляпъ, усовъ и бородъ, военныхъ погоновъ, солидныхъ носовъ, гимназическихъ "кепокъ", свѣжихъ дѣвическихъ личикъ -- въ дыму папиросъ и сигаръ, въ нестройномъ гулѣ обрывковъ рѣчей, восклицаній и смѣха... У столовъ ресторана двойной потокъ этотъ распадался на двѣ отдѣльныхъ струи, въ правую и въ лѣвую стороны, дефилируя передъ сидящею публикой и давая дорогу встрѣчному людскому теченію, которое, въ свою очередь, дальше сливалось съ потокомъ въ средней аллеѣ. Здѣсь всѣ звуки многоголовой толпы, гомонъ рѣчей и шарканье ногъ по песку разомъ глушилъ оркестръ музыкантовъ на высокой эстрадѣ, скрытой подъ раскидистымъ навѣсомъ деревьевъ...
-- Фу, сядемъ... Устала!
Съ этимъ восклицаніемъ изъ толпы отдѣлились двѣ женскихъ особы, которыя гуляли, сцѣпившись подъ ручку, и одна изъ нихъ, та, что казалась постарше, но съ рѣшительными и живыми манерами, устремилась къ ближайшей свободной скамейкѣ и поспѣшно на нее опустилась. Болѣе медлительная въ своихъ движеніяхъ спутница послѣдовала ея примѣру.
Это были Глафира и Вѣра.
Онѣ прервали прогулку на той четырехъ-угольной площадкѣ, гдѣ пересѣкаются подъ прямымъ угломъ аллея отъ ресторана съ тою, что ведетъ прямо къ выходу на Англійскую набережную, оставляя вправо монументъ баснописца Крылова. Здѣсь кипѣлъ настоящій водоворотъ гуляющей публики, на который неподвижно смотрѣли старыя мраморныя статуи, вотъ уже больше ста лѣтъ цѣпенѣющія на своихъ пьедесталахъ. Все съ однимъ, застывшимъ навсегда выраженіемъ, равнодушнымъ къ дождю и палящему зною, созерцали онѣ эту веселую и живую толпу, какъ созерцали другія, безсчетныя толпы прежнихъ, давно ужъ ушедшихъ во мракъ поколѣній... Вотъ нагая фигура Помоны, съ застѣнчивой улыбкой, слѣдитъ за шевелящимся у ногъ ея калейдоскопомъ пестрыхъ новѣйшихъ костюмовъ, а тамъ сейчасъ-же черезъ дорогу насупротивъ тоже голый старикъ, подъ которымъ значится итальянская надпись: "Saturno", все собирается съѣсть находящагося у него въ объятіяхъ ребенка и какъ-бы желаетъ сказать: "А мнѣ наплевать!"
Наши знакомки сидѣли какъ разъ на скамейкѣ, ближайшей къ подножью Сатурна, далекія, конечно, отъ всякихъ философскихъ мыслей, въ томъ нервно-возбужденномъ состояніи духа, которое производитъ мельканье толпы въ соединеніи съ звуками музыки.
Глафира была одѣта по лѣтнему, нѣсколько пестровато и ярко, какъ она всегда одѣвалась, что сперва бросалось въ глаза, а потомъ заставляло замѣчать изъяны и дефекты, выдавая особу со скудными средствами, однако желающую дать болѣе выгодное о себѣ представленіе, а, главное -- быть помоложе. Дешевенькая соломенная шляпа Глафиры, переживавшая уже третій сезонъ, была украшена цѣлымъ букетомъ пунцовыхъ искусственныхъ розъ, эффектно отдѣлявшихъ темнорусыя подвитыя кудряшки, съ обдуманной строго небрежностью спадавшія на лобъ дѣвицы. На рукахъ ея были лайковыя, блѣдно-сиреневаго цвѣта перчатки, сегодня утромъ тщательно вычищенныя мякишемъ булки и заштопанныя тамъ, гдѣ это потребовалось. Прикрывавшая до половины лицо вуалетка изъ бѣлаго прозрачнаго тюля придавала томность глазамъ, съ чуть-чуть подчерненными, при помощи закопченной шпильки, бровями, выгодно оттѣняя сухощавыя щеки съ слегка наведеннымъ карминомъ румянцемъ... Такимъ образомъ, изъ всѣхъ силъ принаряженная, Глафира (да проститъ Господь ея слабость!) была твердо увѣрена, что взоры всѣхъ наличныхъ мужчинъ должны на ней останавливаться съ глубокой симпатіей...
Она была въ прекрасномъ расположеніи духа и, нервно поигрывая маленькимъ зонтикомъ, кокетливо украшеннымъ по краямъ разорванными кое-гдѣ кружевами, скользила глазами по костюмамъ и лицамъ движущейся мимо толпы, безпрестанно обращаясь къ сестрѣ по поводу чего-либо замѣченнаго.