Вѣра тотчасъ-же встала и, просунувъ руку подъ локоть, протянутый ей старшей сестрой, безпрекословно за нею послѣдовала.
Слившись опять съ теченіемъ толпы, которая становилась все гуще, и медленно подвигаясь впередъ, насколько позволяла возможность, дѣвицы, въ ногу, подъ ручку, прошли мимо оркестра, который какъ разъ въ эту минуту съигралъ какую-то пьесу, и за столиками трещали апплодисменты. Тамъ теперь все было набито биткомъ и лакеи съ усиліемъ продирались между сидящими группами.
Все повинуясь теченію, сестры повернули налѣво, къ чернѣвшейся между деревьями массѣ крыловскаго памятника, все такъ-же медленно, плетясь шагъ за шагомъ, и все время не обмѣнявшись другъ съ дружкой ни словомъ.
-- Фу, это просто невыносимо! Экая давка!-- издала, наконецъ, восклицаніе Глафира. Она, очевидно, теперь была ужъ не въ духѣ.
Взглянувъ въ боковую аллею, мимо которой влекла ихъ толпа, она сказала опять съ раздраженіемъ:
-- Тамъ тоже биткомъ... Эка народищу!
Между тѣмъ онѣ достигли до новаго пересѣченія аллеи, гдѣ, по угламъ, переглядывались между собою "Іезавель" съ "Агриппиной". Здѣсь потокъ закруглялся. Глафира внезапно покинула руку сестры и, вынырнувъ на свободу, словно пловецъ, достигшій желаннаго берега, облегченно воскликнула:
-- Ну, наконецъ, слава Богу!
Пройдя мимо статуй, другъ противъ дружки торчавшихъ у выхода (справа стояло "Правосудіе", простиравшее къ публикѣ сломанную правую руку, а слѣва -- "Кротость", чертившая какую-то латинскую тарабарщину въ развернутой книгѣ) -- сестры очутились въ той длинной и широкой крайней аллеѣ, откуда уже видно Марсово поле. Въ ней всегда бываетъ мало народу. Лишь кое-гдѣ, на скамейкѣ, можно замѣтить уединенную парочку.
Здѣсь было тихо. Солнце уже скрылось и сѣрый сумракъ густѣлъ подъ навѣсомъ деревьевъ.. Отъ времени до времени, желтый лапчатый листъ, порхая въ просвѣтѣ аллеи, какъ усталая бабочка, кружился и падалъ на землю. Какъ-бы объятые покорной, сосредоточенной грустью, безмолвные дубы и клены погружались въ дремоту.