Скоро онѣ очутились на круглой площадкѣ, недалекой отъ пруда, который сквозь рѣшетку виднѣется съ улицы. Въ центрѣ ея стоитъ Антиной, а отъ него бѣгутъ во всѣ стороны, въ видѣ правильныхъ радіусовъ, нѣсколько узкихъ аллеекъ.
Здѣсь рѣдко встрѣчаются ищущія уединенія парочки, потому что для нихъ всегда существуетъ опасность подвергнуться нескромному взору прохожаго. Изрѣдка на которой нибудь изъ алеекъ промелькнетъ одинокій фланёръ, да медленнымъ, выжидающимъ шагомъ, пройдетъ, останавливая пристальный и многознаменательный взглядъ на каждомъ попадающемся на встрѣчу мужчинѣ, ярко одѣтая, съ размалеванными щеками, и тоже одинокая дѣва...
Сѣвъ на скамейку, Глафира достала длинненькую голубую коробочку изъ-подъ порошковъ, замѣнявшую ей портъ-папиросъ, и закурила.
Лунный свѣтъ дробился въ переплетающихся сучьяхъ деревьевъ, разбрасывая, по всѣмъ направленіямъ яркія полосы. Весь озаренный луною стоялъ, поникнувъ головой, Антиной, какъ-бы испытывая глубокую тоску одиночества. Ни единая нота оркестра не долетала въ этотъ уголокъ Лѣтняго сада.
Вблизи, неподвижно, какъ ровное зеркало, сіяла въ лунныхъ лучахъ поверхность безмятежнаго пруда съ чернѣющимся на его берегу профилемъ массивной каменной урны, а тамъ, чуть подальше, уже гремѣла, стучала и двигалась улица...
И только тутъ, вотъ теперь, въ первый разъ, Глафира подумала о неизбѣжности возвращенія домой... Ея воображенію представились стѣны тѣсной квартиры, самоваръ на убогомъ столѣ, разогрѣтый съ приходомъ дѣвицъ, холодные остатки отъ обѣда жаркого, старая мать, которая безпрестанно позѣвываетъ и креститъ свой ротъ, потому что ей сильно хочется спать... Потомъ ночь, тишина, монотонный стукъ маятника... И когда во всей, квартирѣ раздастся храпѣніе, Глафира еще долго будетъ ворочаться въ своей жаркой постели, пока, вся измученная, наконецъ погрузится въ тревожный міръ грёзъ, гдѣ ей постоянно мерещатся разные черные бородатые люди, отъ которыхъ она все время спасается... А завтра она встанетъ опять разбитая, злая, и будетъ ко всѣмъ придираться... О, какъ она все это знаетъ отлично!
Ей вспомнилось вдругъ, что еще давеча, когда она съ сестрою покидала скамейку у Марсова поля, часы на башнѣ Петропавловской крѣпости пробили девять... Съ тѣхъ поръ прошло уже полчаса, если не больше... Какъ прогоняютъ назойливыхъ мухъ, Глафира смахнула съ себя всякія мысли о домѣ, вся охваченная жаднымъ желаніемъ насладиться послѣдними часами свободы, вскочила стремительно на ноги, швырнула на песокъ папиросу, растоптала ее и съ лихорадочнымъ оживленіемъ воскликнула:
-- Ну, теперь къ музыкѣ!
Лихорадочное оживленіе это разросталось все пуще въ Глафирѣ, по мѣрѣ того, какъ обѣ сестры приближались къ главному центру. Опять мимо нихъ замелькали статуи, затѣмъ, чѣмъ дальше, тѣмъ больше пришлось замедлять и укорачивать шагъ, по мѣрѣ все увеличивающейся массы гуляющихъ, между тѣмъ какъ оркестръ становился слышнѣе. Все яснѣе, отчетливѣе, различались ухомъ мотивы -- и вотъ звуки игривой и возбуждающей офенбаховской музыки встрѣтили нашихъ дѣвицъ. То былъ хоръ изъ І-го дѣйствія, въ то время еще не набившей оскомины, "Прекрасной Елены":
Всѣ мы жаждемъ любви.