Это наша святыня...
Вокругъ кипѣла цѣлая давка... Тутъ уже не шли, не гуляли, а толкали, жали, тѣснили другъ друга. Передніе валились на заднихъ, тѣ выпирали переднихъ, тискали локтями сосѣдей, давили имъ ноги... И въ то же самое время вся эта масса туго и медленно все подвигалась впередъ, все непрерывно, все неустанно, все въ томъ-же безсмысленномъ и монотонномъ круженіи...
Это была уже другая, не прежняя публика. Не встрѣчалось ни чинныхъ физіономій мамашъ, ни цѣломудренныхъ дѣвическихъ личекъ. За то было множество лицъ нахальныхъ мужскихъ и раскрашенныхъ женскихъ... Виднѣлось не мало и пьяныхъ. Тамъ и сямъ раздавались шумный, раскатистый хохотъ и безцеремонные возгласы. Слышались женскіе взвизги, а мѣстами и ругань... Слабо мерцавшій между деревьями свѣтъ фонарей придавалъ всей толпѣ что-то свирѣпо-вакхическое. Кое-гдѣ, подъ шумокъ, быстро и съ бацу, завязывались романы -- самаго скоропостижнаго и реальнаго свойства...
Неужли, о боги, васъ веселитъ,
Кодь наша честь кувыркомъ... кувыркомъ...
Полетитъ?
заливались кларнеты и флейты...
Вѣра чувствовала себя совершенно растерянной. Ее стиснули со всевозможныхъ сторонъ и, кромѣ того, какой-то сзади ее тѣснившій субъектъ дышалъ горячимъ дыханіемъ ей прямо въ затылокъ... Глафира зацѣпилась нечаянно одною изъ балаболокъ, украшавшихъ накидку, за пуговицу напиравшаго прямо на встрѣчу и сильно работавшаго локтями мужчины, вслѣдствіе чего костюмъ ея потерпѣлъ нѣкоторое небольшое разстройство, и она уже глубоко раскаявалась, что замѣшалась въ эту ужасную давку.
Толпа придвинула сестеръ къ ресторану, который свѣтился теперь своими огромными окнами, озаряя сидѣвшія за столиками на вольномъ воздухѣ группы.
-- Ахъ, какъ было-бы отлично выпить здѣсь чаю!-- прошептала Глафира, которая давно уже страдала отъ жажды.