-- Х-харя святочная!.. Вѣдьма!-- рвался теперь ужъ къ Глафирѣ пьяный субъектъ.
-- Городовой!!!-- кричала та въ изступленіи, топоча по тротуару ногами.
-- Да ступай-же, скотина, чортъ тебя побери!!.-- заоралъ, тоже въ бѣшенствѣ, благоразумный товарищъ и, изъ всѣхъ силъ сцѣпивъ за локоть пьянаго, стремительно поволокъ его отъ сестеръ.
Скоро фигуры обоихъ замелькали вдоль набережной, въ то время, какъ блюститель порядка, стоявшій на посту у часовни Лѣтняго сада, услышавъ крики о помощи, начальственнымъ шагомъ подходилъ уже къ нашимъ дѣвицамъ.
-- Что здѣсь за шумъ?-- задалъ онъ строго вопросъ. Глафира не отвѣчала. Она стояла, прижавшись къ парапету Невы, и, закрывъ руками лицо, рыдала въ истерикѣ... Вѣра, полумертвая, блѣдная, вся трепетала отъ страха...
VII.
А въ это именно время, въ задней низенькой комнатѣ подвальнаго помѣщенія табачной, происходила бесѣда -- самаго мирнаго и задушевнаго свойства.
Табачная была ужъ закрыта -- и только изображенные на вывѣскахъ, по обѣимъ сторонамъ ея входа, пестрый турокъ, съ дымящейся трубкой, и черный какъ сажа арапъ, съ вытаращенными свирѣпо глазами и огромной сигарой, словно стояли на стражѣ покоя хозяевъ,-- также какъ была ужъ закрыта помѣщавшаяся насупротивъ отъ нея парикмахерская, на окошкѣ которой, Богъ вѣсть съ какихъ давнихъ поръ, постоянно глазѣлъ на прохожихъ картонный бюстъ изумленнаго чѣмъ-то красавца-мужчины, въ парикѣ изъ густѣйшихъ волосъ, и стояла высокая банка съ водой, гдѣ извивалась цѣлая куча черныхъ и жирныхъ піявокъ, на удивленіе и страхъ невиннаго дѣтскаго возраста. Но въ мелочной лавочкѣ, рядомъ, еще виднѣлся огонь, да ярко свѣтились разноцвѣтные большіе шары, на двухъ окнахъ аптеки, находившейся въ первомъ этажѣ, почти бокъ-о-бокъ съ табачной, превращая на нѣсколько мгновеній въ хамелеона каждаго державшаго путь мимо этихъ шаровъ пѣшехода. Между тѣмъ уличная воскресная жизнь была еще въ полномъ разгарѣ. Въ трепещущихъ лучахъ фонарей сновали прохожіе, грохотали извощичьи дрожки, гудѣлъ въ раскрытыя настежъ окна трактира органъ и, гдѣ-то вдали, заливался серебристою трелью свистокъ полицейскаго...
Сюда, въ эту комнату, не достигалъ ни единый звукъ съ улицы и, благодаря позднему часу, происходившій въ ней разговоръ не могъ быть нарушенъ ничьимъ постороннимъ вмѣшательствомъ, что было важно, въ виду интимной серьезности его содержанія.
У старушки былъ гость -- желанный и рѣдкій, судя но закускѣ изъ колбасы, селедки и жестянки сардинокъ, вмѣстѣ съ полуопорожненной бутылкою пива и полубутылкой напитка желтобураго цвѣта съ надписью на этикеткѣ: "Vin d'Oporto, très-vieux", поставленными передъ ея собесѣдникомъ, рядомъ съ давно потухшимъ уже самоваромъ, а главное -- по напряженному вниманію, соединенному съ предупредительной и даже нѣсколько робкой почтительностью, въ обращеніи хозяйки. Кромѣ того, легко было замѣтить, что старушка взволнована этой бесѣдой, но взволнована -- надо прибавить -- необыкновенно пріятнымъ и неожиданнымъ образомъ... Свѣтъ лампы падалъ на большой и эффектный букетъ изъ георгиновъ и другихъ яркихъ цвѣтовъ, поставленный въ глиняный кувшинчикъ для молока и очевидно принесенный гостемъ въ презентъ.