Гость сидѣлъ въ креслѣ, спеціально придвинутомъ для пущаго его удобства отъ дивана къ столу, и, по всему выраженію снисходительной покровительственности, которыми были проникнуты каждое его слово и движеніе, принималъ отъ старушки всѣ адресуемые къ нему знаки вниманія, какъ нѣчто довлѣющее, потому что и самая фигура его, толстая, грузная, важная, съ внушительной и медлительной рѣчью, должна была проникать глубокимъ почтеніемъ каждаго, кто къ ней приближался.
Это была особа, уже солиднаго возраста, хотя притомъ и не старая -- такъ, лѣтъ пятидесяти, или немного побольше -- повидимому, занимающая, или, по крайней мѣрѣ, занимавшая прежде, важную должность, въ родѣ, напр., директора департамента или управляющаго какою-нибудь казенною административною частью -- если даже не выше... Лицо его дышало отмѣннымъ достоинствомъ и притомъ благородствомъ. Оно было массивное, полное, съ пробритою ямочкою на подбородкѣ между густыми, посѣдѣвшими уже бакенбардами, въ видѣ двухъ треугольниковъ, спадавшихъ на грудь. Носъ былъ тоже массивный, длинный, прямой и въ общемъ напоминавшій слегка набалдашникъ. Величественное и крутое чело, съ замѣтной ужъ лысиной, по бокамъ украшалось парой остроконечныхъ височковъ, зачесанныхъ съ необыкновенною тщательностью по направленію къ переносью и на кончикахъ чуть-чуть закрученныхъ кверху въ колечки.
Всякій, кто когда-нибудь видѣлъ хотя бы только портретъ графа X., помѣщенный во многихъ иллюстрированныхъ изданіяхъ нашихъ, вскорѣ послѣ того, какъ этотъ сановникъ оставилъ свой постъ, тотъ сейчасъ же узналъ бы и это крутое чело, и височки, и бакенбарды, такъ какъ они были самыми характерными чертами въ наружности извѣстнаго, теперь ужъ покойнаго, дѣятеля. Однако, это не былъ графъ X., даже не братъ его (котораго никогда у него, впрочемъ, и не было), а только бывшій его крѣпостной, камердинеръ, по имени Мартынъ Матвѣичъ Телѣжниковъ, вотъ уже нѣсколько лѣтъ какъ оставившій службу у графа,-- вскорѣ послѣ того, какъ имя его было замѣшано по дѣлу о пропажѣ какихъ-то фамильныхъ драгоцѣнныхъ вещей -- и живущій теперь на покоѣ, своимъ капиталомъ...
На немъ былъ просторный и длинный черный сюртукъ, для удобства широко распахнутый и обнаруживавшій толстую золотую цѣпь отъ часовъ съ кучей всевозможныхъ брелоковъ, и бѣлый батистовый галстухъ, самой безукоризненной свѣжести.
Откинувшись всею фигурою въ кресло, Телѣжниковъ съ безмолвной задумчивостью тихо барабанилъ пухлою кистью руки по краю стола, причемъ на указательномъ пальцѣ его блестѣлъ массивный золотой солитеръ съ сердоликовой именною печаткой. Старушка сидѣла, облокотившись и прижавъ руку къ щекѣ, какъ бы желая своимъ умиленнымъ и пристальнымъ взглядомъ вскочить прямо въ глаза, устремленные гостемъ на стоявшую передъ нимъ рюмку съ желтобурымъ напиткомъ.
Наконецъ, тотъ нарушилъ молчаніе, медленно молвивъ бархатнымъ и пріятно сиповатымъ баскбмъ, въ тактъ барабанящимъ пальцамъ:
-- Такъ-съ, такъ-съ, такъ-съ... Такъ вотъ какія дѣла, почтеннѣйшая Авдотья Макаровна!
-- Мартынъ Матвѣичъ! Пивца!-- испуганно встрепенулась хозяйка, и, съ стремительнымъ движеніемъ тѣла схвативъ бутылку съ остатками пива, подобострастно подвинула ближе стоявшій передъ гостемъ стаканъ, въ который и вылила пиво, промолвивъ:
-- Выкушайте. Не обезсудьте, гость дорогой!
-- Да-съ, да-съ, да-съ...-- все съ той же задумчивостью продолжалъ барабанить перстами по краю стола Мартынъ Матвѣичъ, благосклонно слѣдя, какъ хозяйка ему наливала стаканъ, и въ то же самое время какъ бы не придавая этому поступку ея никакого значенія.-- Да-а-съ!.. Такъ вотъ, выходитъ оно, какія дѣла!..-- Затѣмъ, помолчавъ, онъ прибавилъ, съ тяжелымъ и продолжительнымъ вздохомъ: -- О-охъ-хо-хо! Боже мой, Боже мой! Всѣ мы помремъ, какъ подумаешь!..