-- Ишь ты, поди-жъ ты! Это съ квѣтками-то такъ?-- простосердечно изумилась Лукерья, вошедшая было, какъ разъ въ эту минуту, чтобы взять самоваръ, и сожалительно покивавъ на разсыпанныя у ногъ ея яркія головки цвѣтовъ и зеленые листья, нагнулась, чтобы ихъ подобрать, съ глубокимъ вздохомъ прибавивъ: -- Вотъ тебѣ и пукетъ!.. Вотъ тебѣ и квѣтки!..
-- Прочь! Ты чего еще лѣзешь, дура проклятая?-- топнула на кухарку Глафира.-- Брось! Брось сейчасъ-же, мерзавка, тебѣ говорятъ!
Лукерья попятилась къ двери, испуганно, во всѣ глаза смотря на дѣвицу и лишь шепча про себя:
-- Батюшки! Никакъ совсѣмъ ужъ рехнулась!
Съ послѣднимъ бѣшенымъ взрывомъ, Глафира какъ-будто вдругъ ослабѣла. Молча, съ понуренной внизъ головой, стояла она, не шевелясь, какъ прикованная. Затѣмъ она медленно прошлась взадъ и впередъ, не глядя на поникшую скорбно на стулѣ Авдотью Макаровну и прижавъ руку къ груди, къ тому самому мѣсту, гдѣ колотилось ея мятежное, неукротимое сердце, постояла немного, глядя въ окно на озаренную сіяніемъ мѣсяца противоположную стѣну двора и, все по прежнему молча, не взглянувъ ни разу на мать, вышла изъ комнаты.
Вѣра, при свѣтѣ стоявшей на стулѣ свѣчи, лежала въ постели раздѣтая, держа въ обѣихъ рукахъ предъ собою развернутую книгу романа Евгенія Сю "Семь смертныхъ грѣховъ". При входѣ сестры, она не повернула въ ней головы, какъ-бы глубоко погруженная въ интересное чтеніе, тогда какъ глаза ея были неподвижно прикованы къ одному и тому-же мѣсту страницы и врядъ-ли что нибудь на ней различали...
-- Да когда ты мнѣ дашь покой, наконецъ, съ своимъ чтеніемъ?! Это просто житья уже нѣтъ!-- воскликнула злобно Глафира, быстро задула свѣчу, и, нетерпѣливо срывая съ себя несложныя принадлежности своего туалета, улеглась въ темнотѣ и затихла...
Это была ея послѣдняя вспышка. Больше уже она не заявила о себѣ ни движеньемъ, ни звукомъ.
Полная тишина настала теперь въ квартирѣ табачницы и двухъ ея дочекъ. И время текло, и ни единый звукъ, кромѣ равномѣрнаго стуканья маятника, не нарушалъ тишины, хотя никто въ домѣ не спалъ.
Глафира лежала на спинѣ, не шелохнувшись, и открытыми, злыми глазами смотрѣла во мракъ. Вѣра, по обыкновенной привычкѣ своей, закуталась совсѣмъ, съ головою, и проливала беззвучныя слезы. А рядомъ, сейчасъ, за стѣною, при свѣтѣ мерцавшей безтрепетно лампы, Авдотья Макаровна все сидѣла по прежнему, все на одномъ и томъ же мѣстѣ, на стулѣ, поникнувъ сѣдой головой въ старушечьемъ чепчикѣ, въ оцѣпенѣніи одинокаго и покорнаго горя...