Только въ кухнѣ шумно возилась Лукерья, приготовляя себѣ за печкой постель и отводя душу въ злобномъ ворчаньи по поводу оскорбившей ее ни за что, ни про что, Глафиры.
"День-деньской покою нѣтъ отъ проклятой!.. Боженька миленькій, и когда только ты меня вынесешь изъ гнѣзда этого чортова? Силушки нѣтъ моей! Уйду, вотъ-же, ей-ей, уйду, наконецъ!.. Провалитесь вы всѣ, окаянные!.."
Въ это время бѣлый котъ, Глафиринъ любимецъ, единственное изъ всѣхъ въ этой квартирѣ, въ настоящій моментъ, существо, сохранившее спокойствіе духа, пріятно мурлыкая, сдѣлалъ попытку взобраться на ложе кухарки -- но въ ту-же минуту получилъ жестокій шлепокъ, заставившій его отлетѣть къ противоположной стѣнѣ.
"Брысь ты, проваленный! У, паскуда проклятая!"
Котъ опрометью бросился къ двери, растворилъ ее, прокрался въ столовую и забился тамъ подъ диванъ. Онъ тоже былъ оскорбленъ, въ свою очередь.
При скрипѣ отворившейся двери, старушка вздрогнула, посмотрѣла въ ту сторону и зацѣпенѣла опять, въ прежнемъ своемъ положеніи...
И снова тишина воцарилась въ квартирѣ, но тишина особаго рода -- не покоя и мира, а та, гнетущая, жутко-томительная, въ которой каждый раздавшійся звукъ болѣзненно потрясаетъ разбитые нервы, измученное и усталое сердце замираетъ и бьется напряженнымъ, неровнымъ біеніемъ, и каждое это біеніе ловится ухомъ, какъ рѣзкій, неестественный звукъ готовой лопнуть струны... И когда, въ такой тишинѣ, нисходитъ сонъ-избавитель -- онъ не приноситъ съ собой новыхъ силъ и освѣженія тѣлу: онъ тревоженъ, мучителенъ, ибо исполненъ кошмарныхъ видѣній и бреда...
IX.
Было далеко уже за полночь, и мѣсяцъ, переплывшій на другую сторону неба, свѣтилъ теперь прямо въ окна квартиры.
Вѣра, наплакавшись до-сыта, тотчасъ заснула. Спала и Лукерья, оглашая всю кухню такимъ богатырскимъ храпомъ, сопѣньемъ и даже присвистываньемъ, что мирно шушукавшіеся между собою о своихъ политическихъ дѣлахъ, надъ самой ея головой, прусаки-тараканы пошевеливали въ волненіи усиками.