Но Глафира и Авдотья Макаровна все не смыкали пока еще глазъ.
Первая изъ двухъ упомянутыхъ ни разу не перемѣнила своего положенія и, лежа навзничъ, съ закинутыми за шею руками и изрѣдка только похрустывая судорожно сцѣпленными пальцами, воспаленными и сухими глазами неотводно смотрѣла на противоположную стѣну, гдѣ рѣзко чернѣлось крестообразное отраженіе рамы окошка, захватывая облитыя яркимъ луннымъ сіяніемъ полотенце и юбку.
А въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Глафиры, отдѣленная отъ нея только стѣною, мучилась тоже безсонницею Авдотья Макаровна. Долго вздыхала и стонала старушка, переворачиваясь то на одинъ бокъ, то на другой, скрипя своимъ жесткимъ диваномъ, и кончила тѣмъ, что разсталась съ подушками, сѣла, притянувъ свои старыя колѣни къ самому почти подбородку, обняла ихъ руками и совсѣмъ ужъ затихла въ такомъ положеніи.
Она была вся потрясена и разбита, но въ то-же самое время голова ея работала дѣятельно и тамъ проходило многое, многое изъ давно ушедшихъ во мракъ забвенья годовъ, что казалось навсегда отжитымъ, погребеннымъ подъ грудой другихъ, позднѣйшихъ уже наслоеній, и вдругъ вотъ теперь поднялось и завихрилось въ пестрой сумятицѣ, въ видѣ то яркихъ, то смутныхъ клочковъ -- подобно тому, какъ бываетъ въ глухую и ненастную осень, съ зловѣще-ползущими п5 небу сѣрыми, косматыми тучами, когда ни-вѣсть откуда взявшійся вѣтеръ, буйно гуляя въ оголенномъ лѣсу, накинется вдругъ на кучу старыхъ, слежавшихся листьевъ, что здѣсь копились въ теченіи долгаго времени, частью совсѣмъ уже черныхъ, гнилыхъ, частью вялыхъ и еще не успѣвшихъ засохнуть, но за одно уже тлѣвшихъ въ общей компаніи, и примется тормошить и буровить доселѣ спокойно лежавшую кучу, кружа и разбрасывая старые листья, то ударяя ихъ о земь, то взметая подъ самое небо...
За что сегодня Глафира такъ жестоко ее оскорбила?.. Чѣмъ она виновата? Что она сдѣлала въ своемъ прошломъ такого, за что ей пришлось выслушать столько упрековъ?
Вотъ мужъ-покойникъ, отъ котораго испытала она столько горя, вотъ Глафира -- молодая, семнадцатилѣтняя дѣвушка, вотъ Вѣра -- совсѣмъ еще малый ребенокъ...
Осень, ночь, тишина. Убогая комната, раздѣленная пополамъ драпировкой. Дочери спятъ, а сонъ бѣжитъ отъ Авдотьи Макаровны, и сердце ея то шибко колотится, то вдругъ замираетъ, словно въ предчувствіи чего-то ужаснаго, долженствующаго непремѣнно случиться... Стукъ, топотъ ногъ, голоса: -- "Здѣсь, что-ль, живутъ Хороводовы?" -- и еще голоса:-- "Отворите!.." -- Свѣча зажжена, дверь поспѣшно отворена, а за нею виднѣются незнакомые люди, дворникъ ихъ дома, и между ними что-то неподвижное, длинное, которое несутъ на рукахъ всѣ эти люди, несутъ тяжело, осторожно, какъ несутъ человѣка... Не можетъ быть! Неужели? Да, это онъ, ея Андрей Константинычъ, безгласный, безчувственный, весь въ грязи и крови... Умеръ?!.. "Пьяный... попалъ подъ карету..." угрюмо объясняетъ ей человѣкъ, который, оказывается, былъ вмѣстѣ съ мужемъ и, должно быть, съ нимъ пьянствовалъ, потому что отъ него самого пахнетъ водкой...
Царица Небесная-Матушка! Ты видишь вою душу ея! Была-ли она виновата въ томъ, что случилось?..
"Прочь! Тебѣ не понять! Гдѣ тебѣ знать натуру художника, который не можетъ выносить своей жизни! Я пьянъ, потому что изъ-за тебя пропадаю!!" -- вотъ и теперь еще живо помнится ей, какъ бывало, не разъ повторялъ ей Андрей Константинычъ... А самъ, пьяный, растерзанный, бьетъ себя въ грудь кулакомъ и заливается-плачотъ... "Папенька, лягьте!" говоритъ ему Глаша. "Вотъ, вотъ кто... она! Только она одна меня понимаетъ!" кричитъ Андрей Константинычъ и позволяетъ вести себя подъ руки....
Ну, да, что ужъ скрывать, надо сознаться, что она плохо тогда понимала, да и теперь не можетъ взять въ толкъ, чѣмъ мучился Андрей Константинычъ?... Правда, былъ онъ лѣтъ на восемь моложе ея, какъ женился... Красивенькій такой былъ тогда, блѣдный, съ длинными, до плечъ, волосами... Скромный былъ, тихій; одно только плохо: выпить любилъ... Живописецъ, художникъ! Что-жъ, кажется, это ужъ должность такая, что всѣ они не могутъ безъ этого,-- кто ихъ тамъ разберетъ!.. Бывало, придетъ къ нимъ компанія, спорятъ, кричатъ -- и непремѣнно всѣ перепьются... Да и не только художниковъ,-- какого, какого только народу онъ къ себѣ ни таскалъ!.. Разъ привелъ даже ночью какого-то пьянаго (самъ тоже былъ пьянъ), рванаго, грязнаго, съ каторжной рожей (въ трактирѣ-же, кажется, и познакомился съ нимъ)!.. "Смотри, каковъ типъ!-- кричитъ;-- я завтра его нарисую!" А этотъ "типъ" вотъ каковъ оказался: на другое-же утро -- тю-тю и пару серебряныхъ ложечекъ еще у нихъ утащилъ...