-- Что ужъ тутъ жить... Оно-бы, можетъ, и хорошо еще, пока Богъ грѣхамъ терпитъ, да только... Охъ, да ужъ что!-- опять махала рукою вдова, съ выраженіемъ, ясно показывавшимъ, что многое могла-бы она разсказать, да только не всякій это понять въ состояніи и никто не поможетъ -- и тотчасъ же прибавляла поспѣшно, въ то время какъ продавецъ, словно палачъ, готовящійся обезглавить преступника, заносилъ высоко топоръ надъ тушей говядины: -- Безъ кости, безъ кости, голубчикъ, руби! Прошлый-то разъ какъ есть была чистая кость... Вотъ ты какой нехорошій, даромъ, что я у тебя постоянно беру...
-- И за это мы васъ уважаемъ!-- говорилъ продавецъ, богатырскимъ ударомъ отдѣливъ кусокъ мяса, клалъ его на вѣсы и опускалъ потомъ въ разинутый саквояжъ покупательницы, прибавивъ: -- Пожалуйте-съ!
Отсюда Авдотья Макаровна шла къ навѣсу съ грудами кочней капусты и другихъ овощей, гдѣ тотчасъ-же слѣдовалъ опять разговоръ въ родѣ только что изображеннаго выше. Когда, напослѣдокъ, окончивъ закупки и сгибаясь подъ тяжестью наполненнаго провизіей саквояжа, старушка направлялась въ обратный свой путь, она чувствовала на душѣ облегченіе.
Путешествія на Сѣнную, бывшія прежде для Авдотьи Макаровны одною изъ утомительныхъ, хотя и привычныхъ обязанностей, принятыхъ ею на себя съ давняго времени въ видахъ сбереженія необходимой копѣйки, сдѣлались теперь для нея отдыхомъ отъ того тоскливаго гнета, которымъ вѣяли на нее стѣны квартиры, и всякіе знаки участія, хотя-бы въ самой незначительной степени, были какъ-бы каплями свѣжей росы, облегчавшими немного уныніе ея наболѣвшаго сердца.
Теперь, по ночамъ, она видѣла разные тяжелые и страшные сны, отъ которыхъ даже случалось ей просыпаться... Сны эти повергали старушку въ бездну всевозможныхъ догадокъ и комбинацій, болѣе или менѣе тревожнаго свойства, и повѣрять ихъ Лукерьѣ, оказавшейся искусной снотолковательницей, стало для Авдотьи Макаровны ежедневной потребностью.
Утро для нея начиналось вспоминаніемъ сна -- безсвязнаго, смутнаго, наполненнаго всякими неидущими къ дѣлу подробностями, давившими мысли вдовы общимъ мистическимъ своимъ колоритомъ, ощущеніе котораго сильнѣе всего овладѣваетъ сновидцемъ въ первое время по пробужденіи -- и отъ этого впечатлѣнія Авдотья Макаровна долго не въ состояніи была освободиться.
"Богородице, Дѣво, радуйся..." -- шептала она предъ кіотой, начиная рядъ обычныхъ молитвъ своихъ -- а подробности сна такъ и лѣзли все въ голову, такъ и всплывали одна за другою; "тьфу, окаянная грѣшница! Вѣрую во единаго Бога-Отца..." -- уже вслухъ произносила старушка, усердно отвѣшивая земные поклоны и всячески стараясь прогнать постороннія мысли.
Затѣмъ она наскоро выпивала чашку вчерашняго вскипяченнаго кофе и отправлялась на рынокъ. Мучительныя впечатлѣнія сна немного ослабѣвали въ разговорахъ съ торговцами, пріобрѣтая за то опредѣленность движеній и красокъ и слагаясь въ совершенно законченные и ясные образы, которые зрѣли на обратномъ пути, а затѣмъ предлагались обсужденію Лукерьѣ, какъ только старушка возвращалась домой.
-- Вижу, Лукерьюшка, будто я въ полѣ...-- разсказывала Авдотья Макаровна, вооруженная длиннымъ ножомъ и стоя у стола надъ кучкой картофеля, моркови и зелени, такъ какъ приготовлялась чистить все это для супа, между тѣмъ какъ Лукерья, въ другомъ углу кухни, выполаскивала надъ лоханкой для той-же цѣли горшокъ, а бѣлый Глафиринъ любимецъ, сидя на поджатомъ хвостѣ, не сводилъ пристальныхъ глазъ съ табуретки, на которой виднѣлась деревянная чашка съ водой, гдѣ мокла говядина; тутъ-же, съ нимъ рядомъ, тихо шумѣлъ самоваръ.-- И вотъ, стою это я въ полѣ,-- продолжала Авдотья Макаровна,-- а впереди-то солдаты, солдаты, много солдатъ!..
-- Отраженіе, значитъ?