-- Нѣтъ, не сраженіе... Погоди... Какъ будто это парадъ... да, да, на Царицыномъ лугу парадъ для солдатъ. Кругомъ-то народъ, и я тоже въ народѣ. Тѣсно такъ, жарко... То-есть, такъ это мнѣ жарко, что я и сказать не могу! И вдругъ, откуда ни возьмись, генералъ... Важный такой, весь въ орденахъ, въ эполетахъ -- подъѣзжаетъ ко мнѣ на конѣ, а въ рукахъ его рѣпа... ну, вотъ, простая, обыкновенная рѣпа! "Не желаете-ли, говоритъ, скушать, сударыня?" -- И вдругъ, нѣтъ генерала, а я держу рѣпу -- и рѣпа-то эта уже теперь не простая, а будто въ ней все сидятъ канарейки, и сама-то она теперь уже съ крылышками... Хорошо. Стою это я съ рѣпой и крѣпко, крѣпко держу, боюсь, чтобы она изъ рукъ-то не вылетѣла... И вдругъ за окошкомъ шумъ -- страшный шумъ, крикъ, смятеніе -- словно вотъ бьютъ кого!
-- За окошкомъ? Это откуда-же окошко-то вдругъ?-- спрашивала сильно заинтересованная разсказомъ Лукерья, переставъ мыть горшокъ и не сводя глазъ съ Авдотьи Макаровны, которая, покинувъ свой спокойный, эпическій тонъ и стоя теперь среди кухни, горячо размахивала длиннымъ ножомъ.
Вопросъ объ окошкѣ, совершенно неожиданномъ по ходу событій, повергалъ въ затрудненіе разскащицу, но она тотчасъ-же его разрѣшала.
-- Да это я будто уже въ комнатѣ... Только не здѣсь, не у насъ, а словно-бы въ какой каланчѣ... высокой, высокой такой, то-есть, я и сказать не могу, какъ высокой!.. И вотъ тутъ-то окошко... А я предъ окошкомъ -- одна...
-- А рѣпу все держишь?
-- А рѣпу держу, все держу, боюсь, чтобы она не улетѣла въ окошко,-- даже трясусь! А за окошкомъ-то шумъ, гамъ, будто все тамъ народъ, и не то бьютъ кого, не то всѣ сюда лѣзутъ, ко мнѣ, то-есть, лѣзутъ и рѣпу хотятъ отнять отъ меня... Какъ вдругъ за дверью -- собака... Скребется, визжитъ, чтобы я ее, значитъ, впустила... И только это хочу я впустить ее, какъ вдругъ въ окошко лѣзетъ Мартынъ Матвѣичъ -- весь какъ есть голый... даже стыдно сказать!
-- Голый?
-- Ну, то-есть -- вотъ какъ мать родила!.. Влѣзъ -- и прямо ко мнѣ... А тутъ вдругъ дверь -- хлопъ, и вижу, собака ужъ въ комнатѣ и опрометью тоже ко мнѣ!
-- Погоди, какая собака была? Черная или другая?
-- Черная, черная, какъ теперь ее вижу!.. Ну а потомъ вотъ ужъ я и не помню, какъ дальше тутъ вышло -- только рѣпы ужъ нѣтъ у меня! Собака-ли изъ рукъ у меня выхватила, или Мартынъ Матвѣичъ отнялъ -- ужъ сказать не могу... Помню только, что жалко рѣпы мнѣ стало, чуть что не плачу и ихъ умоляю:-- "Не задушите, Христа-ради не задушите ее!.." -- И такъ это страшно мнѣ сдѣлалось вдругъ... Тутъ я и проснулась, да и проснувшись-то, все еще ихъ умоляю, уже на яву: -- "Не задушите, не задушите ее!.." Это рѣпу-то, значитъ...