Лукерья окончательно покидала горшокъ и обтирала о фартукъ мокрыя руки, приступая къ своимъ прорицаніямъ. Авдотья Макаровна тоже оставляла свой ножъ на столѣ и приближалась къ Лукерьѣ. Та начинала съ таинственностью:
-- Мартынъ Матвѣичъ, чу, теперь въ болѣзни находится... Болѣзнь его отъ того приключилась, что онъ своей надежды лишился... Смекаешь? И если онъ вдругъ теперь, Мартынъ Матвѣичъ-то, значитъ...
На этомъ интереснѣйшемъ мѣстѣ, часто случалось, Лукерья вдругъ умолкала и бросалась раздувать самоваръ, а Авдотья Макаровна, очутившись опять у стола, съ сосредоточеннымъ видомъ принималась чистить картофель... Происходило это вслѣдствіе внезапнаго появленія въ кухнѣ Глафиры, въ утреннемъ дезабилье, съ полотенцемъ и мыломъ... Уловивъ ухомъ послѣднія слова прорицательницы, она подозрительно, изподлобья, окидывала глазами мать и кухарку и, подойдя къ рукомойнику, принималась тамъ умываться.
-- Вскипѣлъ самоваръ-то, Лукерья?-- невиннѣйшимъ тономъ освѣдомлялась старушка.
Вмѣсто отвѣта, Лукерья подхватывала клокочущій во всѣ пары самоваръ и несла его въ комнату, а за ней по пятамъ устремлялась тотчасъ-же и Авдотья Макаровна.
Пока кофе заваривался, къ столу приходили дѣвицы и разсаживались по своимъ обычнымъ мѣстамъ. Появлялась Глафира -- похудѣвшая, сумрачная, съ синевой подъ глазами, нервно придвигала къ себѣ налитую чашку и погружалась въ питье... Немного спустя, подходила и Вѣра -- блѣдная, вялая, очевидно не выспавшаяся; клала передъ собою книжку романа и тоже принималась пить кофе, не отрывая глазъ отъ страницъ. Старушка прихлебывала боязливыми глоточками съ блюдца, держа его на растопыренныхъ пальцахъ и съ убитымъ видомъ смотря на окошки съ запотѣлыми стеклами, по которымъ текли струи дождя, словно слезы, а на дворѣ жалобнымъ голосомъ верещала мокрая баба-селедочница .. Нахохлившаяся въ своей клѣткѣ, подъ потолкомъ, канарейка, неподвижно сидя на жердочкѣ, тоже, повидимому, чувствовала себя очень скверно... Скверно чувствовалъ себя и бѣлый Глафиринъ любимецъ, который не подходилъ и не ласкался къ хозяйкѣ, а меланхолически сидѣлъ въ отдаленіи, благодаря претерпѣннымъ невзгодамъ въ сердечныхъ дѣлахъ, на что могли служить указаніемъ его надорванное ухо и расцарапанный носъ... Даже и мухи уже не кружились теперь надъ столомъ, какъ было лѣтомъ, съ веселымъ жужжаньемъ... Ихъ совсѣмъ не было видно, только штукъ пять или шесть, пережившихъ своихъ прочихъ подругъ, вяло бродили по разсыпаннымъ по столу крошкамъ, какъ-бы думая горькую думу: -- "Эхъ, пора, пора умирать!"
Въ гробовомъ молчаніи отпивался кофе. Авдотья Макаровна торопливо перемывала посуду и скрывалась на кухню. Глафира чесалась, потомъ уходила въ спальню -- и уже не показывалась оттуда вплоть до обѣда. Во все это время изъ спальни слышался стукъ швейной машины, которую она откуда-то пріобрѣла на прокатъ, невѣдомо для домашнихъ, какъ невѣдомо было для нихъ, откуда она получила заказъ на бѣлье, за которымъ сидѣла цѣлыми днями.
Вѣра оставалась одна, погруженная въ чтеніе. Но и въ этомъ единственномъ и самомъ любимомъ занятіи младшей дѣвицы не замѣчалось уже теперь увлеченія. Случалось, она покидала романъ и принималась за поливку цвѣтовъ, или вдругъ вспоминала, что клѣтка у канарейки не чищена (прежде это входило въ кругъ заботъ старшей сестры, но занятая теперь съ утра до вечера швейной работой, она сдѣлалась ко всему остальному вполнѣ равнодушной). Вѣра взлѣзала на стулъ, снимала съ потолка канарейку и продѣлывала все, что было нужно. Повидимому, эти занятія доставляли ей теперь удовольствіе... Оставшись снова безъ дѣла, она погружалась въ прерванное чтеніе книги, но вскорѣ взоръ ея становился разсѣяннымъ, застывая подолгу на одной и той же страницѣ... Покинувъ романъ, она прислонялась затылкомъ къ спинкѣ дивана и принималась смотрѣть въ одну точку. Словно какая-то особливая, властная дума забирала ее... О чемъ могла быть эта дума? Проходили-ли въ ея головѣ принцъ Родольфъ Герольштейнскій, Учитель, Пѣвунья и прочіе персонажи романа "Парижскія Тайны"? Или она размышляла о томъ, почему Глафира дуется вотъ уже вторую недѣлю и чѣмъ это окончится?.. Богъ вѣсть! Лицо ея оставалось непроницаемымъ подъ выраженіемъ обычной апатіи... Звукъ колокольчика, раздававшійся въ лавочкѣ при входѣ какого-нибудь покупателя, заставлялъ ее вздрагивать. Она вставала, отворяла дверь въ кухню и возвѣщала Авдотьѣ Макаровнѣ:-- "Маменька, кто-то есть въ магазинѣ!" -- Затѣмъ она съ любопытствомъ прислушивалась къ звукамъ посторонняго голоса, стараясь угадать, съ кѣмъ толкуетъ старушка -- съ постояннымъ ли ихъ покупателемъ, или съ совсѣмъ незнакомымъ?.. Но вотъ голоса умолкали и Вѣра опять оставалась одна. Она лѣниво подходила къ окошку и принималась смотрѣть на бѣгущія по стекламъ, однообразно и непрерывно, въ ладъ монотонному стучанью за стѣнкой швейной машины, струи дождя... Наконецъ, она вдругъ изгибалась всѣмъ тѣломъ, разминая оцѣпенѣвшіе члены, закидывала сцѣпленныя вмѣстѣ руки за шею -- и съ глубокимъ, страдальческимъ вздохомъ, восклицала вполголоса:
"Господи, какая тоска!!"
Томительно-медленно подползало время обѣда, происходившаго въ томъ же ненарушимомъ молчаніи. Тотчасъ же послѣ него Глафира опять уходила къ себѣ и стукъ швейной машины возобновлялся съ упорной назойливостью... Вѣра бралась снова за "Парижскія Тайны", садилась къ окошку и читала при тусклыхъ лучахъ угасавшаго ненастнаго дня, не отрываясь, до тѣхъ самыхъ поръ, пока печатныя строки начинали сливаться въ глазахъ ея въ одно сплошное пятно... Тогда закрывала, наконецъ, она книгу и, держа ее на колѣняхъ, застывала неподвижно со взоромъ, устремленнымъ въ окошко, въ то время какъ мать ея сидѣла и кашляла въ лавочкѣ, погруженная въ вязанье чулка, при свѣтѣ висячей лампы подъ потолкомъ, съ широкимъ жестянымъ абажуромъ. Сумерки въ комнатѣ сгущались въ безразличную темень, изъ двери, затворенной въ спальню, протягивалась по полу золотая полоска отъ свѣта зажженной свѣчи,-- а швейная машина за стѣнкой все стучала, стучала, стучала... Но вотъ и тамъ, во мракѣ двора, въ подвальномъ этажѣ противоположнаго флигеля освѣтилось окошко, и мокрые булыжники прилегающей къ нему мостовой заблестѣли какъ лакированные... На фонѣ спущенной шторы явственно обозначился черный силуэтъ головы, расплылся и исчезъ... А Вѣра все продолжала сидѣть въ темнотѣ, беззвучно и неподвижно, и только профиль лица ея смутнымъ пятномъ бѣлѣлъ у окошка...