Наступало и время вечерняго чая, наступала и ночь.
"Богородице, Дѣво, радуйся",-- опять, какъ и утромъ, шептала старушка, на колѣняхъ передъ кіотой, и прочитывала въ неизмѣнномъ порядкѣ весь свой обычный запасъ молитвъ, покивая головой на иконы и жарко припадая челомъ къ холодному полу; затѣмъ раздѣвалась, съ кряхтѣньемъ и кашлемъ укладывалась на свой скрипучій диванъ и затихала.
Вѣра, войдя въ ихъ общую съ Глафирою спальню, боязливо, украдкой, взглядывала на раздѣвавшуюся при свѣчкѣ сестру, безмолвно, въ свою очередь, освобождала себя отъ одеждъ, ложилась и повертывалась тотчасъ же къ стѣнкѣ лицомъ, укутавшись съ головой одѣяломъ, между тѣмъ какъ Глафира, тоже не проронивъ ни единаго слова, задувала свѣчу.
Безмолвіе, мракъ и мѣрное стуканье маятника воцарялись въ квартирѣ,-- а тамъ, за окномъ, въ перебой этихъ звуковъ, тоже мѣрно, назойливо, стучала въ желѣзо карниза откуда-то сверху непрерывная капля...
"О Господи, помилуй мя грѣшную!" -- шептала вдова, одолѣваемая гнетущими думами, вздыхая и вертясь на своемъ жесткомъ ложѣ, а онѣ, эти гнетущія думы о завтрашнемъ днѣ, о злобѣ Глафиры, о собственной невѣдомой будущей смерти, такъ и ползли и ползли въ ея бѣдную голову, сплетаясь мало по малу въ безразличный сумбуръ, пока мѣрное дыханіе съ легкимъ присвистываньемъ Авдотьи Макаровны, наконецъ, обнаруживало, что сонъ увлекъ ее изъ этого безотраднаго міра заботъ въ свое волшебное царство...
А рядомъ, сейчасъ, за стѣною, ея старшая дочь все продолжала томиться безсонницей. Протянувшись во весь ростъ на постели и подложивъ руки подъ голову, она смотрѣла широко-раскрытыми глазами во мракъ и все думала...
Вѣра лежала недвижно подъ своимъ одѣяломъ, заглушавшимъ дыханіе спящей. Отъ времени до времени она ворошилась и тотчасъ же опять затихала, а затѣмъ изъ-подъ одѣяла вдругъ слышались неясные звуки какихъ-то отрывочныхъ словъ... Она бредила.
Глафира не перемѣняла своего положенія и все думала, думала...
Возобновившійся дождикъ шлепалъ въ окошко... Маятникъ стучалъ неустанно... Старушка крѣпко спала и видѣла сонъ, будто стоитъ она на Сѣнной, подъ навѣсомъ, и покупаетъ говядину, а Мартынъ Матвѣичъ, въ фартукѣ и картузѣ продавца, занесъ высоко топоръ и хочетъ перерубить пополамъ какую-то длинную штуку... Лицо его страшно, глаза налиты кровью...-- "Не рубите, ради Христа, не рубите",-- въ ужасѣ умоляетъ его Авдотья Макаровна; -- "это вѣдь канифасъ, канифасъ... Охъ, Господи!" -- шептала она, ужъ въ просонкахъ, и снова опять засыпала...
И все давно уже спало вокругъ. Спала Вѣра, подъ своимъ одѣяломъ уподобляясь кокону, спала Лукерья, храпя на всю кухню, спалъ котъ, свернувшись на стулѣ калачикомъ, спала въ клѣткѣ своей канарейка...