-- Кто-же считалъ тебя плохимъ семьяниномъ? Ты напрасно волнуешься,-- утомленнымъ голосомъ отозвался Чепыгинъ, судорожно подавляя зѣвоту, между тѣмъ какъ пріятель его весь кипѣлъ и пылалъ въ жару откровенныхъ признаній.
-- Двадцать лѣтъ! Двадцать лѣтъ!--восклицалъ Равальякъ, потрясая надъ головой кулакомъ.-- Двадцать лѣтъ ношу я хомутъ -- и хоть бы разъ испыталъ истинную женскую страсть!.. Можешь-ли ты это понять?... Нѣтъ, гдѣ тебѣ это понять!.. У меня воображенье, поэзія... Знаешь-ли, знаешь-ли ты, что иногда чортъ знаетъ на что я готовъ?!. И прозябать такимъ образомъ... Тянуть канитель... Нѣтъ, ты не испыталъ никогда!.. Ты думаешь, что я совсѣмъ пьянъ?.. Ошибаешься, братъ!.. Хорошо, пусть даже и пьянъ... я согласенъ... только я все знаю и понимаю, что сдѣлаю... Вотъ даю тебѣ мое честное слово, что когда-нибудь ты самъ убѣдишься... Да, ты увидишь!.. Рано иль поздно, я разможжу себѣ черепъ!!..
Закончивъ этимъ страшнымъ признаніемъ, Равальякъ мрачно понурился, затѣмъ схватилъ быстро бутылку -- но она оказалась пустою. Онъ стукнулъ ею о столъ.
-- Бутылку! Живѣе!
-- Стопъ!-- воскликнулъ Чепыгинъ.-- Нѣтъ, дружокъ, это ужъ дудочки... Счетъ!-- обратился онъ къ человѣку.
Равальякъ не издалъ ни единаго звука протеста, только откинулся спиною на стулъ и, пока Чепыгинъ просматривалъ счетъ, сидѣлъ не шелохнувшись, поникнувъ своимъ римскимъ носомъ, насупивъ косматыя брови и исподлобья тараща на какой-то неопредѣленный предметъ пару своихъ черныхъ шаровъ... Онъ имѣлъ теперь страшный видъ человѣка, который обдумываетъ -- сейчасъ-ли привести въ исполненіе только что высказанное роковое рѣшеніе, или отложить до болѣе удобнаго случая, а не то, можетъ быть, всего лучше, просто на просто перерѣзать кому-нибудь горло...
-- Плати!-- сурово обратился Чепыгинъ къ пріятелю и внимательно принялся слѣдить за движеніями его толстыхъ пальцевъ, непослушно справлявшихся съ пачкой кредитокъ, вытащенныхъ имъ изъ большого бумажника. Когда за все было уплочено и лакею дано на чай, Чепыгинъ буркнулъ тѣмъ же суровымъ и лаконическимъ тономъ: -- Вставай!
Равальякъ послушно поднялся со стула -- и въ ту же минуту, вмѣсто свирѣпаго и даже зловѣщаго, вдругъ получилъ комическій видъ. Дѣло въ томъ, что онъ былъ невысокаго роста, причемъ его массивное туловище, увѣнчанное большой головой съ дико-живописною ея шевелюрою, внезапно оканчивалось коротенькими и даже кривоватыми ножками, напоминая собою тѣ французскія каррикатуры на великихъ людей, гдѣ они изображаются состоящими изъ одной головы, поставленной на точно такихъ маленькихъ ножкахъ...
Но это отнюдь ему не мѣшало сохранять все тотъ же зловѣще-рѣшительный видъ, пока онъ плелся, чуть-чуть спотыкаясь, за своимъ компаньономъ, который твердой стопою направлялся къ швейцарской.
Когда они поровнялись съ дверью одного изъ кабинетовъ, выходившихъ на площадку спускавшейся къ выходу лѣстницы, туда вошелъ человѣкъ, неся на подносѣ фрукты и бутылки съ виномъ, очевидно для приготовленія крюшоновъ... Онъ оставилъ дверь непритворенной и въ открытое пространство ея оба пріятеля увидѣли давишнюю хорошенькую блондиночку, непринужденно раскинувшуюся на спинкѣ дивана, а рядомъ съ ней, за столомъ -- юношу цвѣтущаго вида. Онъ что-то ей говорилъ, а она заливалась смѣхомъ, какъ колокольчикъ -- и оба они, несомнѣнно, чувствовали себя очень пріятно...