-- Перестань болтать вздоръ! Ступай съ Богомъ домой... Не растянись, смотри, только... Извощикъ!
-- Я не растянусь, будь спокоенъ... А вотъ ты... Такъ вотъ ты... Просто ты... Прощай!-- круто оборвалъ Равальякъ, отвернулся и пошелъ прочь отъ товарища. Онъ почувствовалъ себя глубоко обиженнымъ...
Онъ слышалъ, какъ задребезжали колеса пролетки, увозившей Чепыгина, но не обернулся и не взглянулъ на него, когда тотъ обгонялъ его на извощикѣ, только нахлобучилъ на лобъ цилиндръ и, не совсѣмъ твердымъ шагомъ, грузно опираясь на зонтикъ, повернулъ по направленію къ Морской...
XIV.
Чувство обиды, впрочемъ, у него скоро разсѣялось. Въ сущности, если говорить откровенно, онъ былъ даже доволенъ, что такъ скоро разстался съ пріятелемъ. Дѣло въ томъ, что онъ держалъ въ головѣ нѣкій умыселъ, въ которомъ ни за что бы не открылся Чепыгину...
Трудно сказать, въ какой моментъ зародился въ немъ этотъ умыселъ, какъ онъ созрѣлъ и превратился въ рѣшимость. Это вышло совсѣмъ неожиданно, какъ неожиданно Равальякъ сегодня напился.
Сегодня онъ получилъ свое жалованье. Видъ пачки кредитокъ привелъ его къ мысли угостить обѣдомъ пріятеля. Отсюда прямой результатъ, что они по окончаніи занятій въ конторѣ поѣхали въ "Вѣну". Здѣсь они пообѣдали, причемъ выпили водки; тотчасъ явилась бутылка вина, другая и третья, затѣмъ изліянія сердца, сознаніе неудовлетворенности въ жизни, жажда женской любви и проч., и проч.,-- словомъ, все то, что изображено только что выше... Оставалось лишь ѣхать домой, на Петербургскую сторону -- и вдругъ, въ тотъ самый моментъ, когда Равальякъ очутился на улицѣ и остановился у подъѣзда, чтобы проститься съ пріятелемъ, онъ ощутилъ страшное нежеланіе возвращаться къ пенатамъ, именно сейчасъ, послѣ всѣхъ пережитыхъ впечатлѣній отъ разговоровъ, звуковъ органа, блондинки и проч., и потребность остаться пока въ одиночествѣ, чтобы утишить бурное волненіе крови...
Онъ вздохнулъ всѣми легкими, сдвинулъ цилиндръ на затылокъ и разстегнулъ на распашку пальто и пиджакъ, словно все это душило его...
Въ головѣ его была страшная каша. Тамъ кружились обрывками мысли о домѣ, женѣ, которая ходитъ теперь на седьмомъ уже мѣсяцѣ и которая ждала его сегодня къ обѣду, представлялась тишина спящей квартиры, вспоминались фразы Чепыгина, увѣрявшаго, будто на свѣтѣ нѣтъ женщины, которую нельзя-бы было склонить на паденіе, возникали мысли объ этомъ самомъ Чепыгинѣ, о томъ, что онъ дѣйствительно циникъ, даже просто свинья, если сознаться, хотя и пріятель, о томъ, какая пикантная эта блондиночка давишняя и какъ хорошо было бы, если...
"Ф-фу!" -- отпыхнулся онъ, совсѣмъ задыхаясь, снялъ свой цилиндръ и нѣсколько времени шелъ непокрытый, освѣжая пылавшую голову.