Совершенно для него безотчетно, ноги принесли его на Большую Морскую.
Ночь была тихая, теплая. Съ утра перемежавшійся дождь, вѣроятно, давно прекратился, судя по сухимъ тротуарамъ. Лохмотья разорванныхъ тучъ медленно плавали по небу, отъ времени до времени заслоняя луну, но та ярко, упорно, продолжала свѣтить, какъ-бы желая перещеголять фонари, которые стыдливо мерцали вдоль улицъ, но тотчасъ-же вдругъ ободрялись, яснѣли, когда заключившія съ ними очевидный заговоръ тучи погашали луну -- и въ этой борьбѣ луны съ фонарями все вокругъ дышало какою-то призрачной, таинственной жизнью... Тѣни удлиннялись и исчезали, очертанія крышъ уходили вдругъ въ небо.
Равальякъ вышелъ на Невскій и повернулъ къ Полицейскому мосту. Теперь еще больше онъ сознавалъ невозможность вернуться домой и въ то-же самое время испытывалъ томительное чувство полнаго своего одиночества и потребность во что бы ни стало нарушить его...
Въ нѣсколькихъ шагахъ, впереди, мелькала фигура. Она шла ровнымъ и медленнымъ шагомъ. То была женщина -- высокаго роста, тонкая, стройная. Она должна была быть молода, судя по походкѣ, въ которой было для него что-то неодолимо-притягивающее, что-то зовущее... Онъ прибавилъ шагу, догналъ, поровнялся и заглянулъ ей въ лицо. Она тотчасъ остановилась и воззрилась на него прямо, въ упоръ. Онъ тоже остановился и тоже уставился на нее своими шарами, которые дико вращались подъ навѣсомъ широкихъ бровей...
Да, она была молода. Она была брюнетка, съ блѣднымъ лицомъ, на которомъ ярко алѣли маленькія, пухлыя губы... Сердце шибко-пшбко заколотилось въ груди Равальяка...
Вдругъ она быстро попятилась, будто въ испугѣ, и произнесла совсѣмъ неожиданно:
-- Чего выпятилъ буркалы?... Ахъ, ты, коротышка!..
И съ этими словами она помчалась впередъ...
Онъ словно упалъ съ облаковъ. Грубая фраза была сказана сиплымъ, совсѣмъ мужскимъ голосомъ... Ему показалось, что онъ вдругъ протрезвѣлъ.
Онъ тронулся машинально впередъ и дошелъ до Казанскаго моста. Шаги его были совершенно тверды и мысли болѣе стройно вязались въ его головѣ. А все-таки домой ему еще не хотѣлось... Ему нужно было совсѣмъ утомиться, умаяться, хотя-бы ходьбою, ему нужно было движеніе -- а лучше всего, если бы вдругъ по дорогѣ встрѣтилось какое-нибудь приключеніе, скандалъ, въ который можно-бы было ввязаться, покричать, побраниться, а затѣмъ сѣсть на извощика и ѣхать домой.