Та безпрекословно повиновалась, примостилась съ книгой съ краю стола и тотчасъ-же припала надъ нею, широко развалившись съ локтями и спрятавъ голову въ руки.
Глафира напудрила щеки и принялась распускать папильотки, устремивъ глаза въ зеркало, гдѣ отражалось ея немолодое и злое лицо, и она всматривалась въ это лицо, замѣчая морщинки на лбу и у носа... Она хорошо знала лицо свое, даже, въ каждое данное время, могла себѣ его представить на память,-- но только теперь, въ эту минуту, она вдругъ на немъ замѣтила нѣчто, никогда ею прежде невиданное: двѣ серебряныхъ нити, предательски блестѣвшихъ на правомъ вискѣ...
Она медленно отстранилась отъ зеркала, продолжая распускать папильотки, между тѣмъ какъ лицо ея приняло вдругъ совершенно другое, особенное, никогда не подмѣчаемое ею на немъ выраженіе, такъ какъ зеркало никогда Глафирѣ о немъ не докладывало... Это бывало въ тѣхъ случаяхъ, когда Глафира вдругъ ощущала потребность остаться одной и думать о томъ, какая она несправедливая, гадкая, злая, какъ много отъ нея всѣ страдаютъ, точно кто-нибудь виноватъ, что она не молода, некрасива и никто не хочетъ взять ее замужъ... И въ эти минуты, вотъ какъ и теперь, лицо ея дѣлалось глубоко-скорбнымъ и кроткимъ, а сѣрые, большіе глаза, смягченные сосредоточенною и печальною думой, становились даже прекрасными.
Съ этою сосредоточенною и печальною думой, со взоромъ, устремленнымъ неподвижно въ пространство, она медленно вынула изъ волосъ послѣднюю папильотку, расчесала свою длинную косу (которая, она знала, была у нея хороша), заплела ее и уложила вѣнкомъ на затылкѣ, стерла полотенцемъ пудру съ лица -- машинально и безсознательно продѣлывая весь этотъ рядъ привычныхъ движеній -- и въ заключеніе всего, такъ-же машинально и безсознательно, взглянула на свое отраженіе въ зеркалѣ.
Оттуда на Глафиру смотрѣло, мягко и кротко, лицо ея, посвѣжѣвшее и похорошѣвшее, безъ угрюмыхъ морщинъ, которыя старили это лицо на цѣлый десятокъ лѣтъ,-- теперь совсѣмъ молодое, довольно правильное и даже пріятное...
Во всемъ этомъ она не могла себѣ не сознаться,-- и тотчасъ же почувствовала прекрасное расположеніе духа. Она вскочила съ дивана, схватила и поставила зеркало на старое мѣсто и, мурлыкая какую-то пѣсню, направилась въ спальню, гдѣ нашла свое голубое платье замытымъ, разглаженнымъ и готовымъ къ ея услугамъ.
Она скоро вернулась, одѣтая, повертѣлась предъ зеркаломъ и медленнымъ шагомъ прошлась по всей комнатѣ, стуча высокими каблучками ботинокъ. Она была довольна собою, довольна этимъ солнечнымъ днемъ, довольна и тѣмъ, что на дворѣ что-то выкрикивала веселымъ напѣвомъ баба-разнощица и шумно рѣзвились мальчишки...
Вѣра, по прежнему, развалившись съ локтями и низко нагнувшись надъ книгой, пожирала глазами страницы. Щеки ея разгорѣлись и дыханіе спиралось въ груди. Она читала о томъ, какъ два друга, графъ Коконасъ и Лямоль, придя къ Рене-Флорентинцу, открыли ему, что оба они влюблены, одинъ въ королеву Марго, другой -- въ подругу ея, герцогиню Неверъ, и просятъ, чтобы онъ приворожилъ сердца ихъ красавицъ. И вотъ только что успѣлъ Рене-Флорентинецъ совершить свои чары (изображеніе этого Вѣра прочла съ бьющимся сердцемъ), какъ раздаются шаги, и оба молодыхъ человѣка вдругъ видятъ передъ собою своихъ обѣихъ возлюбленныхъ... Вся пылая желаніемъ знать, что будетъ дальше, она только что хотѣла перекинуть страницу, какъ подкравшаяся сзади Глафира вдругъ выхватила у нея изъ-подъ носа книгу, воскликнувъ:
-- Будетъ читать!
Она отбѣжала со смѣхомъ и, протягивая сестрѣ издали книгу, кричала: