Въ головѣ Равальяка проходили соображенія о собственной квартирѣ, о квартирахъ знакомыхъ, которые были всѣ семейные люди, подумался даже Чепыгинъ... Нѣтъ, никуда невозможно!
Нечаянно онъ вспомнилъ про "Вѣну", а затѣмъ, въ ту-же минуту, въ его головѣ промелькнули гостинницы, гдѣ должны быть номера...
-- Извощикъ! Въ "Москву"!-- крикнулъ Равальякъ радостнымъ голосомъ, какъ человѣкъ, который разрѣшилъ вдругъ задачу; -- да живѣй шевелись, чортъ побери!-- прибавилъ онъ, начиная опять волноваться.
Собственно, мало сказать -- что онъ волновался. Это было совсѣмъ особое чувство. Словно онъ теперь не принадлежалъ самъ себѣ. Словно нѣкая волна его подхватила и неудержимо мчала впередъ... Несомнѣнно, въ избавленіи этой, рѣшившейся покончить съ собой незнакомки, отъ грубой дѣловой процедуры, которая должна была за этимъ послѣдовать, руководило имъ доброе, сердечное чувство. Это былъ душевный порывъ, въ которомъ онъ никогда-бы себѣ не позволилъ раскаяться, ибо долженъ былъ именно такъ поступить. Но, кромѣ того, здѣсь примѣшивалось еще и нѣчто другое. Необычайность всего происшествія, неожиданность и романтичность его -- вотъ что особенно его возбуждало, и вмѣстѣ съ тѣмъ необходимость двигаться, дѣйствовать, хлопотать, суетиться -- какъ разъ удовлетворяла тому, чѣмъ онъ томился назадъ тому полчаса... Больше ни о чемъ онъ не думалъ. Необходимо къ тому-же прибавить, что пьяный угаръ не совсѣмъ еще разошелся въ его головѣ...
Извощикъ на этотъ разъ очень скоро подвезъ ихъ на уголъ Владимірской, къ подъѣзду гостинницы, гдѣ былъ входъ въ номера. Равальякъ соскочилъ на панель, помогъ своей эксцентрической дамѣ сойти и поднялъ сильнѣйшій трезвонъ. Дверь была отворена соннымъ швейцаромъ, на котораго онъ сейчасъ-же набросился за медленность, съ которою тотъ имъ отворилъ, и потребовалъ номеръ.
-- Мигомъ!-- кричалъ Равальякъ.
Швейцаръ, суетясь, провелъ ихъ по какимъ-то длиннымъ и узкимъ переходамъ, напоминавшимъ собой катакомбы, освѣщеннымъ мѣстами висѣвшими по стѣнамъ маленькими керосиновыми лампочками, и сдалъ съ рукъ на руки коридорному, извлеченному имъ изъ какихъ-то таинственныхъ нѣдръ... Тотъ отправился, зѣвая и въ перевалку, впередъ...
-- Шевелись!-- топнулъ на него Равальякъ такъ внушительно, что коридорный бросился тотчасъ-же стремглавъ и поспѣшно открылъ передъ ними дверь какого-то номера.
-- Огня! Чаю! Живѣе!-- продолжалъ нетерпѣливо командовать избавитель Глафиры.
Тотъ по поводу чая заикнулся было о затрудненіяхъ вслѣдствіе поздняго времени, но Равальякъ заявилъ, что онъ не хочетъ слышать ни о какихъ затрудненіяхъ, что онъ требуетъ, чтобы чай былъ тотчасъ-же поданъ, въ противномъ случаѣ онъ устроитъ скандалъ, что имъ всѣмъ достанется, что съ нимъ, Равальякомъ, шутки плохія и никто не знаетъ еще, что онъ способенъ надѣлать...