Появленіемъ ликующихъ Курицыныхъ со сплетнями въ запасѣ слушатели остаются очень недовольны.-- "Ті вже несутъ гостинці", говорятъ они.
-- "А та, бачите, як шмигнула! знов побігла вчити, як брехкти (лгать)!-- Hi, мабуть заховалася (спряталась)! Злякалася (испугалась). Вибрешется! (извернется)" {А та, глядите, какъ улепетнула. Побѣжала снова учить, какъ нужно лгать! Нѣтъ, должно быть, спряталась! Испугалася! Извернется!}, шумятъ кругомъ.
-- "Годі" (довольно)! возвышаетъ свой слабый голосъ Марья, "такий гоміи (шумъ), шо нічого нечуть (не слышно!) Бог его зна, що ще з цёго буде! и ёго, бідного, серце гра!" (Богъ его знаетъ, чѣмъ все это окончится, у него сердце расходилось).
Очевидно, она желаетъ сказать этимъ, что не слѣдуетъ кричать въ такую торжественную минуту. Публика утихаетъ, и кто-то даже говоритъ какъ бы въ свое оправданіе: "живі люде! кожний по слову збросить, от-тобі й гоміи!" (Вѣдь люди-то живые -- каждый по слову, вотъ тебѣ и шумъ!).
Когда слѣпой дѣдушка вбѣгаетъ на шумъ и кричитъ: "что за шумъ? не пожаръ-ли?" -- Тут ще хуже пожару, отвѣчаетъ ему тревожный голосъ изъ публики.
Совершившееся убійство застаетъ какъ-то всѣхъ врасплохъ. "Убив?!" восклицаетъ Демьянъ, даже вскакивая съ лавки. "На смерть?" -- "Жінку?!" (жену?) -- "Ой, лихо!" (ой, бѣда!) сливаются въ общій гулъ, и въ этомъ гулѣ не слышится ни единаго слова упрека или порицанія Краснову.-- "Іі убив і сам себе загубив!" {Ее убилъ и себя загубилъ!}.-- "Сама навела!" -- "Гріх лицемірниці!" -- "Жінці (женѣ) гріх!" -- "Вони ёго живым пекли!" -- "Сам буде перед Богом отвітъ держати!" -- "I сама пропала, і ёго загубила! Він гарна людина!" {Онъ хорошій человѣкъ.}.-- "Ні тобі, ні мені, щоб і до пана не пішла!" -- "Він не міняи ні на кого, а вона проміняла!" слышалось въ этомъ гулѣ.-- "Собйці собача и смерть", было, кажется, послѣднимъ рѣзкимъ словомъ старостихи, и затѣмъ, обращаясь къ учительницѣ, она сказала тихо и почти нѣжно: "отже-ж ви цими кіятрами білы й нам на душу наклили, ніи тими свяченними {Вотъ же этими театрами вы больше наполнили нашу душу, чѣмъ тѣ священными.}!" (Подъ "свяченними" подразумѣвались изданія "Посредника").
-- И як не и іх так гарно виходить,-- як було! {И какъ же это хорошо выходитъ въ ихъ чтеніи, словно на самомъ дѣлѣ.} добавилъ Демьянъ, характеризуя чтеніе учительницы,-- то поманеньку (тихонько), то дужче (сильнѣе), то жалібно, то на-сміх. И опять начались по этому поводу воспоминанія о Дзендзикѣ.
-- От мы тут журимося (грустимъ), а як ім там було! (а каково имъ тамъ было!) сказала баба Марья, возвращаясь къ разговору о пьесѣ.
-- Тоді набрехали, а тепер, мабуть, така думка: було-б не казати! замѣтилъ Григорій о Курицыныхъ. (Тогда насплетничали, а теперь, вѣроятно, думаютъ, лучше бъ было не говорить).
-- Мені ёго жалко, Краснова, сказала свекровь,-- хоч у курені (въ шалашѣ), а з нёю, припомнила она его слова.