-- Гірко він, вік згорював! Инший наживетця на світі, инший наплачетця"! говорятъ печально объ Иванѣ. (Горько онъ свой вѣкъ скороталъ. Иной поживетъ въ свое удовольствіе, а иной наплачется).
Но и широкая натура Микиты понята настолько, что онъ не вызываетъ въ публикѣ ни упрековъ, ни порицаній; напротивъ, видя трагизмъ его положенія, ему сочувствуютъ, его жалѣютъ.-- "Який був и шо став! не переломии серця! Він и самъ собі не рад! Простраждав віи! Як перевелось семейство! Де ті люде, шо без сліз вік звікуютъ!-- Бач, шо ці Одарки роблять"! {Чѣмъ былъ и чѣмъ сталъ! Не переломить сердца! Онъ и самъ себѣ не радъ! Промучился вѣкъ! Какъ перевелась семья! Гдѣ тѣ люди, что безъ слезъ вѣкъ свой проживутъ! Видите, до чего доводятъ эти Одарки!} говорятъ вдумчиво и съ грустью; но въ этой грусти вы не замѣчаете ничего порывистаго, что говорило бы вамъ о томъ, какъ глубоко чувство состраданія проникло въ душу читателя; вамъ ясно, что здѣсь скорѣе резонируютъ, чѣмъ чувствуютъ.
Во время предсмертнаго бреда Микиты публика стихаетъ.
-- Ему вже Бог зна iо ввbжаетця, произноситъ только кто-то шопотомъ. (Ему уже Богъ вѣсть, что мерещится)!
Смерть Микиты является какъ бы желанной развязкой; слушатели, очевидно, утомлены длиннымъ описаніемъ предсмертной агоніи, и вы не слышите и не видите при этомъ ни глубокаго вздоха, ни слезы состраданія. Для васъ очевидно, что пьеса понята и понравилась, но вмѣстѣ съ тѣмъ не произвела того глубокаго впечатлѣнія, какое ощущали вы, положимъ, при чтеніи "Грозы".
Почему это такъ? невольно спрашиваете вы себя, получивъ неожиданный результатъ, а между тѣмъ отвѣтъ такъ простъ и ясенъ: сила таланта Островскаго взяла свое и надъ родною рѣчью, и надъ родными мотивами. Это все то же, почему интеллигентный человѣкъ плачетъ надъ Шекспиромъ въ устахъ иностранца Сальвини и приходитъ въ восторгъ отъ произведеній Бетховена, неимѣющихъ ничего общаго съ русскими мотивами. Яркіе образы, созданные великими талантами, близки и понятны не только его народу, а и всему человѣчеству, такъ какъ заключаютъ въ себѣ общечеловѣческія муки, радости и страданія.
Бѣдность не порокъ. Комедія въ 3 дѣйствіяхъ, (т. 2 соч. Островскаго).
Считая "Бѣдность не порокъ" одною изъ лучшихъ пьесъ Островскаго, а типъ Любима Торцова однимъ изъ наиболѣе яркихъ и драматическихъ, мы, тѣмъ не менѣе, спрашивали себя: что если эти деревенскіе люди разсмотрятъ въ немъ только пьяницу, шута, промотавшагося купчика и отнесутся къ нему резонерски; что если въ его горячей рѣчи, въ этомъ горделивомъ величіи нищаго, сознающаго всю силу своей правды, они увидятъ простую случайность или предопредѣленіе свыше, что если онъ, несмотря на весь великій трагизмъ своего положенія, покажется имъ смѣшнымъ въ самую патетическую минуту? Но опасенія наши оказались напрасными! Даже первыя рѣчи Любима Торцова, въ которыхъ онъ самъ относится къ себѣ иронически, были прослушаны серьезно и съ долей участія. "Ач бідний! як его, сердешного розскубили ті приятелі! Треба хліба заробляти чим-небудь. То був хрант, а то бач який обшарпаний" {Вотъ бѣдный! какъ его сердечнаго обобрали пріятели! Надо жъ хоть чѣмъ нибудь хлѣбъ добывать. То былъ франтъ, а теперь, видите, какой оборванецъ.}, говорили слушатели съ сочувствіемъ, внимательно вслушиваясь въ автобіографію Любима Торцова.
-- "Шо він -- молодший чи стариний від брата" (Гордѣя Карпыча)? спросилъ кто-то, желавшій узнать и эту подробность.
-- "Бідний до віку молодчий", отвѣчалъ ему на это дѣдъ Бруско. (Что онъ -- моложе или старше своего брата, Гордѣя Карлыча?-- Бѣдный до конца жизни остается младшимъ).