Униженные и оскорбленные по прежнему нашли въ слушателяхъ симпатію и сочувствіе: прикащикъ Митя, живущій въ услуженіи у богатаго купца, Гордѣя Карповича Торцова, и беззавѣтно любящій втихомолку хозяйскую дочь, Любовь Гордѣевну; Пелагея Егоровна, не смѣющая выговорить, слова предъ мужемъ-самодуромъ; Люба, безропотно покоряющаяся волѣ деспота отца; пьяница и бродяга Любимъ Торцовъ, всѣ эти лица съ первыхъ страницъ были взяты, такъ сказать, подъ покровительство и считались близкими, своими.
За то богатаго фабриканта, Африкана Савича Коршунова, задумавшаго на старости лѣтъ жениться на молодой дѣвушкѣ, всѣ встрѣтили съ недоброжелательствомъ и антипатіей. Всѣ поняли, какъ нельзя лучше, комизмъ положенія Гордѣя Карпыча, который при всемъ своемъ невѣжествѣ и грубости лѣзетъ въ бары и силится поставить свой домъ на господскую ногу. Онъ смѣшилъ ихъ своими выходками почти такъ-же, какъ смѣшитъ насъ, и они искренно хохотали надъ его мѣщанской фанаберіей.
Вопросъ, удастся-ли бѣдному Митѣ жениться на любимой дѣвушкѣ, очень тревожилъ всѣхъ, особенно женщинъ.
"До зятя ще далёко! Бач куда его дума заносить! Де-ж тому статись, не прййдетця ніколи: то-ж таки хозяйська дочка, а то робітник!" {До зятя еще далеко! Вотъ куда его душа летитъ! Куда таки этому сбыться -- она хозяйская дочка, а онъ не болѣе какъ работникъ!} говорили сомнѣваясь одни.
-- "А може?... на все бува средство, хто его зна," слабо надѣялись другіе (а можетъ бытъ! мало ли что бываетъ на свѣтѣ!)
Въ явленіи I, гдѣ Митя говоритъ о любви своей къ Любѣ, одинъ изъ слушателей замѣтилъ вдумчиво: "и чого не так, шо на кіятрах усе любов та любов?" (И почему это на театрѣ все любовь да любовь).
-- "А на світі хіба як? (а въ жизни развѣ не такъ?), произнесъ увѣренно другой.
Стихами, сочиненными Митей, всѣ остались очень довольны. "Бачите, як він гарно склада, слово на слово такъ и плететця", замѣтила одна изъ женщинъ съ умиленіемъ. (Видите, какъ у него складно выходитъ,-- слово за словомъ такъ и льется).
Къ Любовь Гордѣевнѣ публика тоже относилась съ самымъ теплымъ участіемъ: радовались взаимности, которую встрѣтила въ ней любовь Мити, покровительственно относились въ ихъ свиданіямъ, и когда Любовь Гордѣевна, возвращаясь отъ Мити, наткнулась нечаянно на кого-то и вскрикнула: "ахъ!" чей-то голосъ въ публикѣ произнесъ тревожно: "батько!" а когда оказалось, что слова: "стой! что за человѣкъ? По какому виду? За какимъ дѣломъ? Взять ее подъ сумнѣніе", принадлежатъ Любиму Торцову, другой кто-то замѣтилъ успокоительно: "шуткуе! (шутитъ). А вона бідна, злякалась така думка, шо батько". (а она, бѣдная, перепугалась, подумала,-- отецъ).
Записка Любы -- "И я тебя люблю" -- была встрѣчена большимъ сочувствіемъ. "Зрадів, не зна, то и робить, сам собі не вірить!" говорили участливо о Митѣ. (Обрадовался, не знаетъ, что дѣлать, глазамъ своимъ не вѣритъ).