Когда Кабаниха уходитъ со сцены, дѣдъ Бруско замѣчаетъ съ иронической улыбкой: "висповідувала тай пішла"! (Выисповѣдала, да и ушла).
Но мы оставимъ на минуту нашихъ слушателей, чтобы сказать нѣсколько словъ о старшинѣ Безинскомъ. Старшина этотъ человѣкъ весьма не глупый, но до-нельзя комичный напущенной на себя важностью и сознаніемъ собственнаго величія. Онъ съ снисходительной развязностью подаетъ руку господамъ и смотритъ свысока на меньшую братью. Вотъ этотъ-то старшина сидѣлъ весьма чинно и съ достоинствомъ слушалъ чтеніе въ то время, какъ другіе хохотали до слезъ, и вдругъ при одной изъ комическихъ сценъ, увлекшись, очевидно, до самозабвенія, онъ прыснулъ и -- что называется -- покатился со смѣху самымъ безцеремоннымъ образомъ. Отхохотавшись и утирая слезы грязнымъ ситцевымъ платочкомъ, на который онъ, кажется, также смотритъ, какъ на одинъ изъ атрибутовъ барства, такъ какъ преувеличенно часто вынимаетъ его изъ кармана и сморкается, онъ, видимо, одумался, остался недоволенъ собой, принялъ обычный глубокомысленный видъ, заговорилъ объ неотложныхъ общественныхъ дѣлахъ, призывающихъ его къ 12 часамъ, и ушелъ.
Чтеніе продолжалось. Первые монологи Катерины были прослушаны съ большимъ вниманіемъ.-- "Тоска така, де-б ділась" (не знаешь, куда дѣваться отъ тоски!) сказала баба Марья, а Иванъ Позняковъ разсказалъ о какомъ-то паробкѣ -- мечтателѣ ихъ села, который вообразилъ себѣ, что онъ можетъ летать, привязалъ къ плечамъ гусиныя крылья, бросился съ горы внизъ и расшибся.
Во время разсказа Катерины объ ея поэтическихъ снахъ Демьянъ замѣтилъ: "спасена душа!" а при монологѣ: "лѣзетъ мнѣ въ голову мечта какая-то, и никуда я отъ нея не уйду", сказалъ серьезно и задумчиво: "гибельні мислі!" (гибельныя мысли).
Появленіе зловѣщей барыни съ двумя лакеями, предвѣщающей всѣмъ геенну огненную, скорѣе ужаснуло, чѣмъ разсмѣшило публику. Большинство лицъ было серьезно и сосредоточенно.
Замѣтимъ между прочимъ, что свекоръ съ первыхъ словъ невзлюбилъ Варвару. "Друга мати!" охарактеризовалъ онъ ее и все предсказывалъ, что она вотъ-вотъ выдастъ матери тайну Катерины; но прочіе не раздѣляли ни его опасеній, ни его антипатіи. "Не така дівчина, що нічого не злякаетця (не испугается)! Вона Катерину як стіна заслон я " (она заслоняетъ Катерину, какъ стѣна) говорили они о Варварѣ.
Разсказъ странницы Ѳеклуши о томъ, что "васъ, простыхъ людей, каждаго одинъ врагъ смущаетъ, а къ. намъ, къ страннымъ людямъ, къ кому шесть, къ кому двѣнадцать приставлено",-- возбудилъ ироническое замѣчаніе: "у нёі, мабутъ, не дванадцять, а пів-сотні" {У самой, должно полагать, не двѣнадцать, а съ полсотни.}. Судя по этому, единичному, впрочемъ, замѣчанію, можно было предполагать, что и послѣдующія росказни странницы Ѳеклуши о неправедныхъ судьяхъ и песьихъ головахъ возбудятъ смѣхъ въ слушателяхъ, но это оказалось не такъ: лица окружающихъ были серьезны, слова странницы слушались со вниманіемъ и интересомъ, и возгласы носили на себѣ характеръ возгласовъ горничной, Глаши, которая говоритъ: "а мы тутъ сидимъ, ничего не знаемъ! еще хорошо, что добрые люди есть, нѣтъ-нѣтъ да и услышишь, что на бѣломъ свѣтѣ дѣлается; а то бы, такъ дураками и померли".
"Хоч роскажуть, спасибі!-- Земля слухом поповняетця!" вторили ей слушатели. Одна только старостиха имѣла видъ нѣсколько озадаченный и послѣ короткаго раздумья произнесла громко, какъ бы въ отвѣтъ самой себѣ: "от-же я чула, що на якомусь острові чи-що знайшли таких людей, що усі шёрстю поросли, а все-ж таки голови людячі, а не собачі!" {Слыхала я какъ-то, будто на какомъ-то островѣ, что-ли, нашли людей, поросшихъ шерстью, и все-же у нихъ были человѣчьи, а не песьи головы.}. Сообщенное ею свѣдѣніе тоже не вызвало ни улыбокъ, ни возраженій, а очевидно принято было просто какъ фактъ, не подлежащій никакимъ обсужденіямъ.
Когда Катерина говоритъ Варварѣ: "обманывать-то я не умѣю, скрыть-то ничего не могу!" -- сапожникъ замѣтилъ съ сочувствіемъ: "правдива душа, коли й тут цёму не вивчилась!" (правдивая душа, если даже здѣсь этому не научилась).
Когда Варвара говоритъ о Тихонѣ: "съ маменькой сидитъ. Точитъ она его теперь, какъ ржа желѣзо",-- дѣдъ Бруско добавилъ иронически: "жуё!" (жуетъ).