Когда Тихонъ, жалуясь на измѣну жены, говоритъ: "ужъ что жена противъ меня сдѣлала! ужъ хуже нельзя!". Демьянъ замѣчаетъ съ укоромъ: "а сам хіба не гуляи! Тобі все нічого!" (А самъ, развѣ, не гулялъ! Тебѣ все съ рукъ сойдетъ!) "И сам гріхатий", (И самъ грѣшенъ) замѣтилъ съ усмѣшкой дѣдъ Бруско.
Въ прощальной сцѣнѣ съ Борисомъ, когда измученная Катерина говоритъ ему о мужѣ: "постылъ онъ мнѣ, постылъ, ласка-то его мнѣ хуже побоевъ!" "Краще, як-бы Він мене що-дня біи!" {Лучше, еслибы онъ меня каждый день билъ.}, вторитъ ей, какъ эхо, чей-то голосъ, и затѣмъ, когда она остается одна и задумывается, тотъ-же голосъ говоритъ тревожно: "не попаде додому, задумала у річку, от побачите" {Не попадетъ домой,-- задумала въ рѣку кинуться,-- попомните мое слово.}.
Когда затѣмъ Катерина удаляется, а на сцену выходятъ Кабановы, Кулигинъ и работникъ съ фонаремъ, въ хатѣ чувствовалось состояніе тревоги. "Не вже іі шукати"! Хоч-бы не допустили до гріха!" {Это ее вышли искать! Хотя-бы до грѣха не допустили.} говорили слушатели почти шопотомъ. Тревога эта возрастала все болѣе и болѣе, и при словахъ за сценой: "эй, лодку! Женщина въ воду бросилась!" послышались громкіе возгласы: "ой, Боже-ж мій! Рятуйте! (Спасите!) Цё-ж вона!" (Вѣдь это она и есть).
Баба Параска, во все время чтенія старавшаяся по обыкновенію казаться приличной, разсудительной и благочестивой женщиной, и осуждавшая Катерину за измѣну мужу, подъ конецъ какъ-то притихла и съежилась, и когда вынесли трупъ Катерины, схватила себя за голову и громко зарыдала: "а тій матери, що дитина втопилась, от-тій горе!" (А каково той матери, чья дочь утопилась!) голосила она вполнѣ искренно, вспоминая, быть можетъ, при этомъ покойницу Пашу, свою единственную дочь.
Большинство слушателей -- и мужиковъ, и бабъ тихо всхлипывало. Никто не трогался съ мѣста. Трудно опредѣлить, какъ долго могла-бы продлиться эта молчаливая печаль, еслибы старостиха не оборвала ее своимъ рѣзкимъ голосомъ: "буде журитися (довольно печалиться)! дивітця -- музика гра!" сказала она, указывая пальцемъ на картину, висящую на стѣнѣ, изображающую очень живо деревенскую свадьбу,-- и смѣясь своимъ нервнымъ смѣхомъ. Очевидно, ей самой невыносимо тяжело было отъ испытанныхъ ощущеній и хотѣлось поскорѣй сбросить ихъ съ души. Но, такъ или иначе, это какъ будто пробудило слушателей, они заговорили всѣ разомъ, какъ-то нервически и необычно громко, торопясь высказать другъ другу свой взглядъ на происшествіе и доказать правоту своего мнѣнія. Ничего подобнаго мы не видали еще никогда въ стѣнахъ нашей скромной аудиторіи. Казалось, что съ души каждаго поднялось что-то, что давило ее, что просилось наружу, о чемъ невозможно было говорить спокойно, не горячась и не размахивая руками.
-- Як-же вам, хто винен? {Какъ по вашему, кто виноватъ?} и "чимъ и привити, цю Катерину?" {Чѣмъ ее оправдать можно, эту Катерину?} явились, кажется, первыми вопросами, вызвавшими бурю.
-- "Мати винна! мати, мати, мати!" кричала старостиха, стуча кулакомъ по столу. "Хіба-ж так можно -- написти и гризти, гризти, гризти!" вторилъ ей кто-то. "Хіба матері не обіда, як и дитини не люблять!" кричала въ свою очередь свекровь со слезами въ голосѣ. "Bcи-ж таки мати винна, ніхто, як мати! Як-бы не вони, не було-б и ціёі грози! Увёсь гріх од неіі гризла, гризла, поки не втопила! От і слухай старіх людей! Якій бы там не був злобитель, а як вмер, то гріх судити, як вона судила! Катерина и так за слізьми світа Божого не бачила, чого ж ще дужче істи!" {Катерина и безъ того за слезами свѣта божьяго не видѣла, зачѣмъ же ее поѣдомъ ѣсть.} кричало нѣсколько голосовъ. "А як-би вона, добра була, вони-б покорилась, а то зараз топитяся, шоб мати корили" (упрекали), возвышался опять надъ другими пискливый голосъ свекрови и тотчасъ-же вновь покрывается голосами защитниковъ. "Вона муки не внесла! От добрй хіба пішла топитися?! Добра мати, нічого казати! І чого він, дурній, и з собою не взяв, аджё-ж знав, яка мати!" (И зачѣмъ онъ, дуракъ, съ собою ее не взялъ, вѣдь зналъ же, какая у него мать!).
И опять слышится крикливый голосъ свекрови: "хіба-ж и було и торбі носити, вашу Катерину?" {Что-жъ въ мѣшкѣ, что-ли, носить вашу Катерину?} и опять потокъ голосовъ: "вони ніяк не виновата, ніяк! Не все вони, стара, таку справу дала! Не вбивай ні ділом, ні словом, сказано у Писанію! Шайка хороша, нічого казати! Як-бы вона не гризла! От яга!" (Настоящая баба-яга!).
Наконецъ баба Параска, успѣвшая уже оправиться отъ своего порыва и принять усвоенный ею приличный видъ, обратилась къ публикѣ и сказала возвыся голосъ: "и чого ни кричите, неначе пьяні!" (И чего вы орете,-- словно пьяные).
Демьянъ, у котораго на глазахъ еще блестѣли слезы, а лицо было блѣдно, какъ никогда, взглянулъ на нее съ ненавистью и презрѣніемъ и произнесъ также громко: "які-ж мы пьяни, то вы вже дуже благородні!" Она смолчала, но возгласъ ея отрезвилъ нѣсколько слушателей, и разговоры начались въ болѣе умѣренномъ тонѣ. Параска была, впрочемъ, отчасти права въ своемъ сравненіи: лица слушателей были до того красны и оживлены, а въ гулѣ, который стоялъ въ хатѣ, слышалось столько возбужденія, нервной крикливости, раздраженія и сдержанныхъ слезъ, что каждый посторонній человѣкъ навѣрное принялъ-бы за пьяныхъ этихъ мужиковъ и бабъ, только что пришедшихъ отъ ранней обѣдни вмѣстѣ съ учительницей.