"Дівка виновата, вона и ключём утопила" (Дѣвка виновата, она ее ключемъ утопила), говорилъ уже болѣе сдержанно свекоръ "вони жалібна, щой казати" (Горестная исторія,-- что и говорить), отвѣчалъ кому-то старикъ Григорій о самой пьесѣ дѣдовымъ тономъ, "тільки мені здаётця, що без любови прожити можно булё, щоб потім не топитися" (мнѣ-бы только казалось, что и безъ любви можно прожить, чтобъ потомъ не топиться). "Ни вже те прожили, вам добре казати", возразила старостиха. (Вы уже это пережили, вамъ хорошо говорить!) "А хіба забули, як и тій кніжці напечатано: любовь не пожар, горитъ -- не втушиш" {Вы уже успѣли забыть, что въ той книжкѣ напечатано: любовь не пожаръ, загорится -- не потушишь.} замѣтилъ Иванъ Позняковъ, припоминая пословицу, приведенную въ разсказѣ "Христосъ-сѣятель", прочитанномъ на-дняхъ. Этотъ Иванъ Позняковъ обладаетъ особенной склонностью приводить цитаты изъ прочитанныхъ книгъ и въ особенности изъ Евангелія, къ сожалѣнію, впрочемъ, далеко не всегда кстати, но у него есть на это оправданіе: "воно лучше, як готове наставленіе", говоритъ онъ, "то самому прибірати трёба, а то вже сказано" (оно лучше -- готовое наставленіе, не нужно самому придумывать, тутъ уже сказано). "Въ беззаконіи прелюбодѣяніе! лукавий соблазнив", продолжаетъ онъ, желая видимо прихвастнуть своею ученостью. (Онъ немножко грамотный, бываетъ постоянно въ церкви и такъ-же, какъ и свекоръ, силится закидывать по-русски). "Одійди от гріха и сотвори благо", заключаетъ онъ свою рѣчь.-- "Адже-ж Адам и Ева святі були, і тіх змій соблазнив" {Вотъ же Адамъ и Ева святые были, а и тѣхъ змѣй соблазнилъ.}, отвѣчаетъ ему какъ-бы въ защиту Катерины Демьянъ. "Блажённі милостиві, яко ті помилувані будутъ", говоритъ уже почти некстати Иванъ, высыпая этимъ, вѣроятно, послѣднія крохи своей учености.
"Трёба-б терпіти", настаиваетъ свекровь, снимая платочекъ съ головы и утирая имъ потъ съ раскраснѣвшагося лица. (Слѣдовало бы терпѣть).
"Терпіти, поки втопитися, тоди плити", (Терпи, пока утопишься, а затѣмъ плыви), иронизируетъ дѣдъ Вруско. "Мабуть уci Катерини таки несчастлив!", говоритъ свекоръ, припоминая "Катерину" Шевченка. (Должно быть, всѣ Катерины такія несчастныя).
Слушатели подымаются съ лавокъ, крестятся на иконы, отдаютъ поклонъ, учительницѣ и расходятся одинъ за другимъ, но и въ сѣняхъ слышатся еще разговоры все о томъ-же. "А мені і Тихона жалко,-- зостався сам, а там жуга у домі" (неурядица въ домѣ), соболѣзнуетъ баба Марья.
"Горілку тепер дужче пий, тай годі" {Водку теперь больше пей, да и только!}, замѣчаетъ дѣдъ Бруско.
"И з кого воно знято?" (И съ кого все это списано?), говоритъ Демьянъ, пожимая плечами.
"Хто его зна, з кого, тільки у всіх людей те-ж саме", отвѣчаетъ ему старостиха. (Кто его знаетъ, съ кого, только у всѣхъ людей тоже самое).
"Вона жалібіша од первоі", говоритъ сапожникъ. (Она жалостнѣе первой).
"И xiба-ж вона, бідна, мало и об Богові думала!" продолжаетъ соболѣзновать баба Марья (И развѣ она, бѣдняжка, мало и о Богѣ размышляла).
"Яке воно понятне та хороше, так и душу тобі и заляже {Какъ это понятно да хорошо, такъ тебѣ въ душу и заляжетъ.}. Тепер буде и упомку (будетъ памятно), як де такий примір побачимо, зараз згадаемо!" (сейчасъ вспомнимъ), говоритъ уже за порогомъ чей-то голосъ.