(Критическая замѣтка о тенденціозныхъ писателяхъ.)
I.
Литература конца пятидесятыхъ и начала шестидесятыхъ годовъ, о которой осталось одно смутное воспоминаніе, идя рядомъ съ соціально-экономическими вопросами о государственныхъ преобразованіяхъ, вносила въ нашу жизнь знанія и теоріи, уже выработанныя европейской наукой и жизнью. Это было первое слово той мысли, которая серьезно стала на практическую почву и, отбросивъ пустую игру въ отвлеченныя и ни къ чему неприложимыя идеи, занялась вопросами насущными. Не только публицистическая статья и критика, но даже романъ и ученая диссертація стали служить интересамъ этой литературы. Добролюбовъ, пользуясь какими нибудь сочиненіями Марко Вовчка, неимѣющими особаго литературнаго значенія, писалъ о крестьянской реформѣ именно съ той стороны, съ которой необходимо было указать и очеловѣчить этотъ вопросъ; онъ писалъ о темномъ царствѣ Островскаго, чтобы указать обществу его повальную болѣзнь вѣками сложившагося самодурства; писалъ біографію Роберта Оуэна, чтобы показать исходы новаго экономическаго пути; онъ писалъ статью о Кавурѣ, объясняя разныя политическія уловки и шашни. Такимъ образомъ не было статьи, которая бы не имѣла въ виду того или другого общественнаго явленія и не стремилась бы осмыслить это явленіе въ глазахъ общества. Тугъ была задача самой жизни, ея настоящаго и будущаго, тутъ были ясно-обдуманныя цѣли, къ которымъ шли мыслящіе люди, стоявшіе во главѣ этой умственной дѣятельности.
И общество, предчувствовавшее наступающій экономическій переворотъ, инстинктивно угадывало силу влекущей его впередъ литературы и чутко прислушивалось къ каждому ея новому слову. Оно понимало, что пришло время выйдти изъ пассивнаго созерцанія безпечальныхъ грезъ и призраковъ и стать прямо на землю, гдѣ должна была начаться не безпечальная, но за то и не безплодная работа. А работы предстояло много, и мелочи дня не могли занимать серьезной мысли, устремленной къ общеевропейскимъ интересамъ. Обыденныя явленія для этой литературы были только поводомъ заговорить о предметахъ болѣе важныхъ. Притомъ для нея были не такъ важны самыя явленія, какъ причины ихъ, какъ факты и знанія, разъясняющія самыя причины; было важно не уродливое и порочное, или случайное и ненормальное, а устраненіе этого уродливаго и случайнаго. Въ этомъ собственно состоитъ задача литературы каждаго образованнаго народа. Но литература послѣднихъ годовъ не имѣетъ и признака чего нибудь подобнаго; это литература одного дня, самого пустого и даромъ прожитаго дня. Ее занимали одни видимыя, случайныя явленія; а выработанныя идеи и теоріи служили небольше какъ прокормомъ, эти идеи и теоріи были для нея только навязанныя и внѣшнія, въ которыхъ она заѣдала чужую мысль и чужія слова. Ей былъ важенъ не общій порядокъ всѣхъ явленій, а одно частное явленіе; она останавливалась надъ нимъ и занималась, напримѣръ, не вопросами молодого поколѣнія, а опредѣленіями слова нигилистъ, судила также этихъ нигилистовъ по однимъ внѣшнимъ, видимымъ признакамъ и даже судила о нихъ по одному явленію какого нибудь Кельсіева. Ее интересовало самое явленіе, но не отношеніе этого явленія къ другимъ окружающимъ его, ей важна была не существенная, внутренняя сторона этого явленія, а видимо-выдающіеся признаки его; по этимъ же признакамъ, съ готовой мѣркой въ рукахъ, она опредѣляла и все остальное. Отсюда каждая статья и каждое произведеніе объясняли свою задачу болѣе или менѣе удачнымъ заглавіемъ; самое же содержаніе было пусто и находилось внѣ всякой задачи. Отсюда же, т. е. по отсутствію содержанія, она ударилась въ тѣ предметы, которые не могли имѣть по отношенію къ дѣлу особеннаго значенія, ударилась въ мелочность и пріобрѣла всѣ качества, которыми обладаетъ преимущественно пустой и безсодержательный фельетонъ. Мелочные интересы или мизерныя цѣли сдѣлали печатное слово рабомъ текущаго дня; болтовня, сплетня и клевета, громкія или жалостный фразы стали непремѣнными его атрибутами. Каждый пишущій заботился о томъ, что занимало публику или читателя, а не о томъ, чѣмъ надо его занять, т. е. на что необходимо обратить его вниманіе. Всякій желалъ, главнымъ образомъ, угодить и быть на виду. Вслѣдствіе этого выискивались сюжеты болѣе раздражающаго или скандальнаго свойства; нахлѣбники этой литературы стремились на перерывъ за новостями, хватали ихъ гдѣ попало, единственно заботясь о бойкой и хлесткой манерѣ выраженія. Для приданія же серьезности этимъ балаганнымъ сюжетамъ обыкновенно привѣшивалась съ боку какая нибудь тенденція, долженствовавшая обозначать въ пишущемъ во-первыхъ, человѣка дѣла, т. е., что его горячность и бойкость происходятъ будто-бы вслѣдствіе его обдуманныхъ и цѣлесообразныхъ стремленій, а во-вторыхъ, человѣка, обладающаго нѣкоторой силой и убѣжденіями. Эти тенденціи, эти павлиныя перья, въ которыя рядилось каждое журнальное произведеніе и даже, пожалуй, каждая въ нихъ строчка, были тоже не больше, какъ хлесткость и бойкость,-- въ нихъ не проводилась извѣстная идея и направленіе, а только хлесталось ему противуположное. И хлесткость эта пошла такъ въ ходъ и получила такія права, что каждый журналъ, каждая газета только и заботились о пріобрѣтеніи самого развязнаго и потѣшнаго шуга. Шуты явились:-- у Хана -- Соловьевъ и Загуляевъ; у Корша -- Незнакомецъ. Произвели-ли и могутъ-ли произвести они для журнала хоть одну дѣльную статью?-- конечно, нѣтъ;-- въ этомъ согласятся сами Корши и Ханы (нельзя не согласиться -- факты очевидны); но и Корши и Ханы все-таки всей пятерней вцѣпились въ нихъ, такъ какъ внѣ этого букета, т. е. внѣ этой хлесткости, бьющей въ носъ публикѣ, нѣтъ, въ сущности, въ задачахъ и цѣляхъ ихъ ровно ничего, чѣмъ бы можно было заинтересовать и привлечь подписчика. Хлесткость пришлась по вкусу самой публикѣ: думать не о чемъ, дѣло выпало у нея изъ рукъ, -- а литературные шуты звѣнятъ и развлекаютъ ее... Публика не только питается новостями, но тутъ передъ ней и скандалъ, и вмѣстѣ" съ тѣмъ литература; тутъ она и наслаждается и не отстаетъ отъ вѣка, -- она живетъ и точно будто думая выражаетъ свои симпатіи той или другой партіи. Правъ Кельсіевъ, говоря, въ своемъ "Пережитомъ и передуманномъ", что у насъ" все замѣтно перемѣнилось, что старики получили опять право голоса, что книжки, хотя и не потеряли совсѣмъ еще довѣрія, но ужь и не считаются авторитетомъ, и что вездѣ и повсюду чувствуется одна только сдержанность и осторожность". Пошли опять въ гору мелкія, тупыя сужденія и страстишки, и всякій, топчась на одномъ мѣстѣ, старался прикинуться ужасно занятымъ. При такомъ повальномъ остолбенѣніи шуты получили полное право гражданства. Мысль въ литературѣ точно замерла, точно никого, ничто и никогда не возбуждало мыслить, и точно въ пережитыхъ явленіяхъ все уже было исчерпано, объяснено и не могло быть ничего для насъ поучительнаго и новаго. Такимъ образомъ глупость сдѣлалась какъ будто предметомъ соревнованія и грошовая популярность -- высшимъ идеаломъ писателя. Самой выдающейся глупостію на этомъ сѣренькомъ фонѣ былъ Незнакомецъ.
Партіи, которыя составляла эта литература, были не больше, какъ безтолковые кружки, невидящіе ничего дальше своего носа; сегодняшніе друзья -- они завтра закоренѣлые враги. Стебилцкій кричитъ, выходя изъ "Отечественныхъ Записокъ": Краевскій паукъ, который всѣхъ высасываетъ и, высосавъ бросаетъ, что сдѣлалъ и съ нимъ.-- Эти партіи столкнулись во имя личныхъ интересовъ каждаго и во имя одного своею собственною безсилія. Нѣтъ силъ идти одному -- сплачиваются вмѣстѣ и толкутся, незамѣчая, что не двигаются никуда, и что дѣла никакого не выходитъ и съ часу на часъ ожидается роковой день, когда уже никакія внѣшнія соединенія не помогутъ. Но онѣ и живутъ только интересами сегодняшняго дня и перебиваются этотъ день то тѣмъ то другимъ, что дастъ онъ. Понятно, что при подобныхъ столкновеніяхъ, кружки эти стремятся только перещеголять одинъ другого, и спорятъ, и негодуютъ, не вслѣдствіе несходныхъ мнѣній, а вслѣдствіе однихъ внѣшнихъ отличій; силятся подмѣчать другъ въ другѣ одни недостатки и дѣйствуютъ самымъ разлагающимъ образомъ и на себя и на все окружающее. Не разъ приходилось встрѣчать замѣтки о партіальности въ нашей литературѣ; и всѣ даютъ наставленіе держаться партіи, отбросивъ встрѣчающіяся мелкія недоразумѣнія между собой и имѣя главнымъ образомъ въ виду одну цѣль и одно общее дѣло. Но всѣ наставители забываютъ, что, во-первыхъ, наставленія ни къ чему не ведутъ, и что всѣ эти партіи связаны совершенно внѣ всякаго дѣла и внѣ всякой цѣли, безъ чего единство дѣйствія и энергія борьбы немыслимы. О нихъ поздно и заботиться,-- конецъ этихъ партій, какъ кажется, настаетъ, и надо хлопотать о чемъ нибудь посущественнѣй; партіи же эти -- это мелочи дня, это одна оставшаяся вывѣска, подъ которой укрывались только нищіе духомъ.
Кромѣ общихъ свойствъ, указанныхъ выше, мы разсмотримъ теперь тѣ элементы, которые послужили главнымъ источникомъ этой пустой, безсодержательной и хлестко-газетной литературы. Скажемъ нѣсколько словъ о партія либеральной, а затѣмъ перейдемъ къ первенствующей партіи обиженныхъ и свергнутыхъ. Обиженныхъ, какъ извѣстно, новыми теоріями и идеями, было много. Обижены были старые порядки, старые идеалы, стремленія и, наконецъ,(старые дѣятели и ихъ дѣятельность. Все это, какъ только явилась возможность за что нибудь ухватиться, поднялось на ноги, заговорило, но, какъ обиженное и обезсиленное, заговорило такимъ языкомъ и занялось такими предметами, которые запугивали только несмыслящихъ (мы знаемъ, однако, что вслѣдствіе этого запугиванья произошло) и затѣмъ дали обильную пищу фельетонной сообразительности и разнымъ умозрѣніямъ журнальныхъ видоковъ. Далѣе мы собственно и будемъ имѣть въ виду эти предметы и ихъ развитіе.
II.
Послѣ первого произведенія Тургенева "Отцы и дѣти", всѣ его другія произведенія, какъ-то: Писемскій, Ключниковъ, Стебницкій, Авенаріусъ и т. д., хотя были не больше, какъ вечерней жертвой, но тѣмъ не менѣе, вслѣдствіе "непредвидѣнныхъ обстоятельствъ" и вслѣдствіе причинъ, которыя мы отчасти указали и укажемъ еще далѣе, сдѣлались предметомъ общаго вниманія.
Интересъ съ самаго начала произошелъ, понятно, вслѣдствіе другого интереса, вслѣдствіе того, что они объявили себя противниками той замолкшей литературы, которая невольно уступила свое мѣсто благодушному гаерству; во-вторыхъ, потому еще, что ими избранъ былъ для мишени самый чувствительный предметъ дня, -- они накинулись на новыхъ людей, явившихся какъ бы олицетвореніемъ этой замолкшей литературы. Каждый, конечно, хотѣлъ знать, что такое новые люди, что скажутъ въ опроверженіе новыхъ теорій и чѣмъ собственно покажутъ ихъ несостоятельность. Послѣднее интересовало, вѣроятно, немногихъ и любопытствовали больше всего о новыхъ.
Мы скажемъ сперва два слова о г. Тургеневѣ, открывшемъ дорогу и всѣмъ остальнымъ, мы напомнимъ читателю, что Тургеневъ обратился къ новымъ людямъ еще въ повѣсти своей "Наканунѣ"; еще тамъ пытался онъ нарисовать отцовъ и дѣтей. Въ Еленѣ, Берсеньевѣ, Шубинѣ, въ "черноземной силѣ" и т, д., въ ихъ разговорахъ и отношеніяхъ онъ намѣчалъ уже нѣкоторые штрихи: въ Еленѣ, съ ея институтской любовью къ народу, съ ея увлеченіями въ разсужденіяхъ о политическихъ дѣлахъ и съ ея страстью къ выходу изъ настоящаго соціальнаго положенія, и въ Инсаровѣ, въ этомъ таинственномъ, холодномъ и неприступномъ политическомъ героѣ, бросающемъ нѣмцевъ за ногу въ лужу, вы уже ясно видите начатки поисковъ за современными людьми и желаніе представить ихъ въ карикатурномъ видѣ. Тургеневъ только удовлетворяетъ общему любопытству, стремится сообщить хоть внѣшнимъ образомъ новыя явленія и передать современныя страсти. Типъ Елены рисуется имъ довольно живо, и это единственно то, что ему удалось и къ чему онъ отнесся вполнѣ осмысленно; но за то Берсеньевъ, Шубинъ представляютъ молодость далеко ужь не современную, молодость минувшей эпохи, а объ Инсаровѣ нечего и говорить... Въ "Отцахъ же и дѣтяхъ" -- въ этомъ праотцѣ антинигилистическихъ романовъ, Тургеневъ ринулся всѣми помыслами на изображеніе во всѣхъ видахъ новыхъ людей. Онъ придумалъ имъ новое названіе "нигилистъ", поставилъ ихъ въ паралель для сличенія съ отцами, т. е. съ старыми людьми, подогналъ сюда фактъ увлеченія того времени естественными науками; однимъ словомъ, человѣкъ сдѣлалъ, казалось, все, чтобы изобразить этихъ людей, но въ концѣ концовъ новаго, однако, оказалось очень мало и даже совсѣмъ ничего. Въ Базаровѣ, въ его другѣ Аркадіѣ, въ Кукшиной явились давно извѣстныя страсти и пороки, тѣ же чувства развращеннаго барства, къ изображенію которыхъ достаточно всѣ приглядѣлись въ его же романахъ и повѣстяхъ. Базаровъ, -- этотъ по всѣмъ пріемамъ армейскій прапорщикъ и преимущественно, по понятіямъ автора, новый человѣкъ, вышелъ непохожимъ на армейскаго прапорщика только потому, что названъ студентомъ, а главное рѣжетъ лягушекъ и на естество смотритъ, какъ на естество.