Случайно схваченные разговоры и случайно подмѣченныя явленія -- это весь капиталъ, какимъ Тургеневъ обладалъ и съ полученіемъ котораго взялся за изображеніе типа. На этомъ основаніи, какъ Инсаровъ вышелъ кукольнымъ героемъ изъ древней комедіи, такъ и Базаровъ, съ окружающими его, небольше, какъ карикатура, и карикатура на поколѣніе людей старыхъ. Доказывать это очень скучно. Но пусть припомнитъ читатель образъ Базарова, который, вмѣсто того; чтобы быть спокойнымъ и ровнымъ въ отношеніяхъ къ отцу и къ матери, какъ должно бы быть по общей обрисовкѣ безчувственнаго Базарова, и какъ сто, видимо, хотѣлъ сдѣлать авторъ, -- Базаровъ дерзокъ и неучтивъ, а своей ученостью походитъ на какого-то вернувшагося домой семинариста; отношенія его къ пріятелю Аркадію похожи на отношенія къ какому-то насѣкомому; на балу Базаровъ рисуется точно петербургскій левъ, а вередъ Одинцовой онъ визжитъ, какъ кобель. Что же это такое за комическое чучело: и семинаристъ, и армейскій прапорщикъ, и петербургскій левъ и тутъ же грубъ, заносчивъ, безчувственъ, страстенъ, какъ мышиный жеребчикъ, и вдобавокъ ко всей картинѣ, это чучело шагаетъ молча по болотамъ и рѣжетъ лягушекъ?.. Если это карикатура, то карикатура натянутая, придуманная и очень плохая.

Тѣмъ не менѣе, эта карикатура удовлетворила интересамъ дня, вошла въ моду и, вслѣдъ за ней, потянулась цѣлая процессія разнокалиберныхъ уродовъ, раздѣленныхъ на двѣ Фаланги -- на отцовъ и дѣтей.

Либеральные романисты, плохо понимая новыя идеи и теоріи, плохо знакомые съ дѣйствительною жизнію, не могли удержать этого грязнаго прибоя карикатуръ и пасквилей. Все, что они могли дѣлать -- это списывать новыхъ людей съ даннаго имъ образца и повторять одно и тоже явленіе на разные мотивы. Карикатурамъ были противупоставлены какіе-то таинственные герои, совершенные ангелы другого міра и другого устройства. Они не сообразили, что вмѣстѣ съ новыми людьми ростутъ и новые уроды, что новая жизнь много заимствовала безобразныхъ формъ отъ старой жизни, и наконецъ, сама по себѣ, имѣетъ очень много недостатковъ, очень много недозрѣлаго, неуложившагося, неопредѣленнаго, смѣшного. Но ихъ, въ этомъ случаѣ, повидимому, страхъ одолѣлъ, и одолѣлъ страхъ на томъ основаніи, что они боялись просто провраться противъ теорій, которыхъ не понимали и противъ жизни, за явленіями которой не слѣдили. Они составили себѣ понятіе о ней только по двумъ или тремъ случайнымъ явленіямъ, сущности которыхъ также не подмѣтили и не сопоставили съ окружающимъ. Вглядываться, вдумываться и изучать жизнь они не задавали себѣ труда, они только нападали, страдали, восхваляли и защищали. Нападали на старую жизнь и страдали отъ старой жизни, а восхваляли и защищали новую. Нападали, конечно на роскошь, изящество, на затѣи, и, какъ на слѣдствіе ихъ, на развратъ и тунеядство. Говоря о роскоши, авторъ относился съ презрѣніемъ къ мягкимъ коврамъ, серебрянымъ самоварамъ, далѣе же этого ничего не видѣлъ, и сущность зла у него разоблачалась тѣмъ, что какая-нибудь дѣвушка, безъ сомнѣнія, невинное и прелестное существо, чуть не гибла, вкушая эту роскошь, а авторъ страдалъ, говоря: "героиню мою окружало богатство и стала она украшеніемъ гостиной (украшеніемъ гостиной авторъ подчеркивалъ), роскошнымъ цв ѣ ткомъ ("цвѣткомъ" подчеркивалъ), требующимъ для своей поддержки по нѣскольку тысячь ежегоднаго ремонта, и перестала быть челов ѣ комъ ("человѣкомъ" подчеркивалъ нѣсколько разъ и ставилъ многоточіе). Чуть только героиня вкушала роскошь -- авторъ страдалъ, а героиня гибла; чуть героиня пронюхивала, что главное назначеніе женщины "приноситъ пользу", она вдругъ спасалась, а авторъ восхвалялъ и умилялся. Двигателемъ перерожденія былъ молодой человѣкъ, по понятіямъ автора, разумѣется новый, который, грозно, изподлобья озираясь на весь міръ, все молчалъ, а если и говорилъ, то произносилъ только "трудъ.... трудъ.... и трудъ." Въ немъ самымъ наивнымъ образомъ постоянно пародировался Рахметовъ, и авторъ видимо воображалъ, что онъ сводитъ типъ Рахметова съ идеальной высоты на чисто-жизненную почву... Мы помнимъ, какъ въ одномъ нескончаемомъ романѣ одинъ такой герой, впродолженіи всего романа, только и говорилъ: "женщины наши хотятъ быть независимы, а единственный путь къ независимости -- это работа. По моему, все спасенье женщины -- въ трудѣ, въ экономической производительности, но моему, главное назначеніе женщины -- приносить пользу"; далѣе онъ негодовалъ, подобно автору, на женщинъ-мотыльковъ и ужасающимъ, свирѣпымъ голосомъ произносилъ: "благоговѣйте же предъ этими женшппами (т. е. предъ женщинами-мотыльками), а я... а я... да, я ихъ презираю, какъ и "всякаго паразита, живущаго на чужой счетъ и даромъ заѣдающаго чужой хлѣбъ..."

Есе это, безъ сомнѣнія, казалось автору необыкновенно сильнымъ и необыкновенно вразумительнымъ. Тенденція ясна: серебряный самоваръ -- это мать всѣхъ пороковъ, а презрѣніе къ мягкому ковру -- мать всѣхъ добродѣтелей. И искренно-сердечная забота автора или авторовъ такихъ тенденціозныхъ писаній единственно и заключалась въ проведеніи подобныхъ тенденцій. Они также старались защищать новыхъ людей противъ партіи, глумившейся надъ ними, но защищали, резонерствуя, какъ и ихъ герои, -- защищали скучно и фразисто. Конечно, судя строго, все это были небольше, какъ невинныя забавы, гдѣ смѣшно и подозрѣвать что нибудь вредное и возмутительное; но безсиліе и безсмысліе такихъ тенденцій, надо сознаться, заѣдали только чужую мысль и чужія слова.

Соціальнаго положенія новыхъ людей, не героевъ, а тѣхъ людей, которые могутъ служить типомъ цѣлой массы, какъ, напримѣръ "Братъ и сестра", въ неоконченномъ романѣ Помяловскаго, тенденціозные авторы точно не замѣчали, будто игнорировали. Впереди себя и за собой имъ мерещились въ новой жизни только одни герои,-- и герои только сильные и всепобѣждающіе, такъ что даже и самая жизнь въ Россіи, судя по той легкости и простотѣ, съ которой эти герои побѣждали ея трудности, казалась, по роману, во всѣхъ отношеніяхъ очень и очень удобной. Умираетъ, напримѣръ, дѣвушка отъ голода, не находя нигдѣ работы а герой ей и говоритъ: "это все потому, что надо было раньше узнать экономическія условія страны... Я самъ былъ въ такомъ положеніи, но скоро понялъ въ чемъ дѣло". Въ чемъ-же дѣло, ни герой, ни авторъ конечно не знаютъ и не скажутъ. Понятно, что пустота во всемъ этомъ слышалась крайняя, и стоило только снять драпировку авторскихъ описаній и разсужденій, какъ герой выходилъ чуть не шутомъ или чурбаномъ. Между тѣмъ, такъ называемые новые люди или новое поколѣніе во многомъ рѣзко отошло отъ старой жизни и, вызывая во всѣхъ мыслящихъ людяхъ сочувствіе, представляло въ дѣйствительности совершенно своеобразный типъ. Но вмѣсто сочувствія, которое дало возможность Помяловскому обрисовать своихъ героевъ со всѣми достоинствами и недостатками, у авторовъ тенденціозныхъ романовъ явилось восхваленіе; вмѣсто снимка съ дѣйствительности, они стали основывать романъ или повѣсть на какой нибудь скорбной тенденціи; вмѣсто жизненной идеи пустились полемизировать, и не могли, такимъ образомъ, выяснить не только какой нибудь оригинальной черты изъ явленій новой жизни" но не могли придумать даже и постановки инымъ способомъ вопроса о новыхъ людяхъ, какъ только кто лучше -- старые или новые люди? Буквально на этотъ вопросъ только и отвѣчали, въ немъ одномъ была вся ихъ задача. Отсюда понятно, что эта однообразная игра, неимѣющая въ себѣ ни силы, ни мысли, не удовлетворяла интересамъ публики, не могла занять ее, и публика, читая романъ за романомъ, хотя смутно, но сознавала въ каждомъ изъ нихъ небольше, какъ варіаціи на извѣстную тему, но не видѣла ничего новаго и жизненнаго. А новое и особенное публика любитъ И, вотъ, въ этомъ случаѣ, романисты противоложной партіи, такіе романисты, какъ Писемскій, Стебницкій, Авенаріусъ и tutti quanti поступали, повидимому, съ гораздо большимъ знаніемъ дѣла. Они пошли дальше своего прародителя Тургенева и, удовлетворяя интересамъ дня, изобрѣтали одного урода за другимъ, не стѣсняясь никакими законами литературнаго приличія. Такъ, послѣ всеотрицанія и безчувственности, изобрѣтенныхъ чувствительнымъ писателемъ Тургеневымъ, послѣ безчувственности, которая была слишкомъ нѣжна, деликатна и даже слаба въ сравненіи съ тѣмъ, о чемъ ходили въ публикѣ разные смутные толки и чего ждали въ изображеніи новыхъ людей, -- послѣ этого первый Писемскій сказалъ новое слово и употребилъ этотъ матеріалъ въ дѣло самаго отчаяннаго разврата, цинизма и грязи. Однакоже и у Писемскаго это были только цвѣточки,-- послѣ него, кромѣ цинизма неимѣвшаго и неимѣющаго ничего уже себѣ подобнаго, цинизма Авенаріуса, нашелся писатель, который шагнулъ далѣе и изобрѣлъ политическое преступленіе, заговорщиковъ, измѣну отечеству, другой, дополняя его, открылъ уголовное преступленіе -- убійство, третій поджигателей, и такъ куча росла и росла съ каждымъ романомъ, а затѣмъ подбирались остатки отъ нея такими писателями, какъ Стебницкій. Эти писали уже романы подъ разными заглавіями на тему "Некуда", и сваливали, какъ въ яму, всѣ нечистоты всего предъидущаго.

Но надо замѣтить, что, вмѣстѣ съ ужасами или внѣ ихъ и внѣ интересовъ минутныхъ, изобрѣтательные писатели не забывали постоянные интересы и страсти большинства публики: они рисовали ей разные скандалы и наркотизировали ее разными соблазнительными картинками, въ родѣ жидовскихъ картъ съ свѣтовыми изображена лми.Они, разумѣется, вполнѣ вѣрно разсчитали, что тенденціи, новость сюжета и любопытство публики само по себѣ, а постоянныя ея страсти -- это больше всего и главнѣе всего. Впрочемъ здѣсь, быть можетъ, съ ихъ стороны и не было никакого умысла, и они только сошлись въ свойствахъ съ большинствомъ публики, которая, какъ будто испугалась, что золотой вѣкъ самодурства можетъ серьезно кончиться для всѣхъ отцовъ...

III.

Писемскій, Клюшниковъ, Стебницкій и другіе изъ партіи, глумившейся надъ новыми людьми, также, въ свою очередь, какъ и либеральные писатели восхваляли и защищали, страдали и нападали, но уже совершенно обратно; такъ что какой нибудь чиновникъ Вязмитиновъ (изъ романа "Некуда") былъ героемъ-спасителемъ, какая нибудь барыня -- деревяшка Евираксія (изъ романа "Взбаломученное море") -- героиней идеала, а развратниками, мошенниками, взяточниками, пустозвонами, говорунами и всѣмъ, чѣмъ хотите, это были уже люди новые. Вмѣсто-же серебрянаго самовара и мягкаго ковра, презрительное отношеніе являлось по поводу грязныхъ воротничковъ, книжекъ Современника, Русскаго Слова и занятій естественными науками. Однакоже самая замѣчательная особенность этихъ писателей состояла въ томъ, что каждый изъ нихъ задавался самой широкой задачей и писалъ всегда для потомства (См. Писемскаго "Взбаломученное море", эпилогъ Стебницкаго, томъ I, стр. 389). Писемскій, клеймя сатирой, какъ онъ вѣроятно думалъ, базаръ житейской суеты, хотѣлъ представить для историка, по его мнѣнію, въ эпилогѣ, полную картину современнаго быта, т. е. и внутреннія государственныя реформы, и политическія, общественныя понятія и взгляды (чѣмъ г. Тургеневъ въ"Отцахъ и дѣтяхъ" еще не задавался), и стремленія къ наукѣ, ограничивавшіяся, по его наблюденіямъ, чтеніемъ царя Никиты "для опозиціи русскому правительству" (слова Елены въ "Взбаломученномъ морѣ"!), и литературу, шпигующую молодежь съ одной стороны фразами, а съ другой, берущую за обличительныя статейки взятки съ откупщиковъ; и классы общества чиновнаго, и помѣщичьяго, и крѣпостнаго и стараго, и молодого. Новые люди въ лицѣ Бакланова, Басардина, Сабакѣева, Елены, представляютъ также всѣ степени новыхъ, т. е. и старо-новыхъ, и ново-новыхъ, новѣйшихъ и только что народившихся. Изъ только-что народившихся -- это съ грязными воротничками и съ царемъ Никитой, въ гражданскій бракъ вступающая Елена; остальные же новые дѣлятся еще, кромѣ того, и по родамъ оружія, состоянія и даже племени; такъ Баклановъ -- новый изъ помѣщичества, Басардинъ -- новый изъ арміи, Сабакѣевъ -- новый изъ учащихся, Никтополіановъ -- новый изъ чиновничества и, наконецъ, гимназисты Галкины -- новые изъ евреевъ. Направленія собраны со всевозможными оттѣнками и видами,-- есть чисто-либеральное, полу-либеральное, либерально-идеальное, идеально-реальное, Баклановъ -- либералъ-идеалистъ, Сабакѣевъ -- идеалистъ-реалистъ и т. д. Либералъ идеалистъ любитъ, конечно, поэзію, преслѣдуетъ взятки и не можетъ служить; идеалистъ-реалистъ отрицаетъ поэзію, и создаетъ теорію, на основаніи которой намѣренъ произвести въ Россіи переворотъ;, другіе обозначены такимъ-же порядкомъ и авторъ нигдѣ не заходитъ далѣе подобнаго обозначенія, далѣе такихъ положеній. Очевидно, что весь сумбуръ, перемѣшавшійся въ головѣ необразованнаго и тупого человѣка, составленъ по однимъ мелочнымъ, минутнымъ впечатлѣніемъ и по ходячимъ толкамъ. У г. Стебницкаго въ "Некуда" такая-же тенденціозная задача и таже самая безалаберщина. Такъ, типы новыхъ людей у Писемскаго, у Стебницкаго, какъ и у другихъ, только списывались или дописывались по одному образцу, данному Тургеневымъ и также, какъ у либеральныхъ романистовъ, не носятъ въ себѣ и тѣни живыхъ личностей. Въ манекенахъ новыхъ людей у Стебницкаго изображены всѣ человѣческія качества, въ нѣсколькихъ десяткахъ этихъ манекеновъ собраны люди и чувствительные и безчувственные, ученые и глупые, порочные и добродѣтельные. Но при всемъ томъ Стебпицкій ухитрился такъ художественно обтесать своихъ героевъ, превратить ихъ въ такія безличныя деревяшки, что всѣ они выінли на одно лицо: добрые и глупые все тѣ-же, что и умные и безчувственные; Розановъ такой же, какъ и Лиза, и Лиза такая-же какъ Полина, и Вязмитиновъ такой, какъ и Розановъ, Ступина, Райнеръ, только Розановъ -- нигилистъ съ бакенбардами, а Лиза нигилистъ безъ бакенбардовъ; и всѣ они отличаются отъ обыкновенныхъ смертныхъ и носятъ названіе новыхъ людей только потому, что говорятъ и стоятъ или за нигилизмъ или противъ нигилизма.

Однимъ словомъ, это не болѣе какъ извѣстнаго рода чучелы, набивавемыя романистомъ какъ попало и набиваемыя извѣстнымъ только снадобьемъ для выраженія опять-таки извѣстныхъ тенденцій. У г. Писемскаго еще нѣсколько выдержаны характеры, но у г. Стебницкаго и другихъ вы даже и этого не встрѣтите. Возьмите вы любого героя изъ романа "Некуда"; что это такое, какъ не набитое чучело, окруженное десяткомъ другихъ подобныхъ ему болвановъ?-- Что такое, напримѣръ, Бѣлоярцевъ -- онъ и плутъ, и мошенникъ, и дармоѣдъ, и лгунъ, и глупъ, глупъ до невозможности, глупъ до того, что его не только сбиваетъ на первыхъ порахъ и на первыхъ словахъ неопытная и не особенно далекая деревенская барышня Лиза, но заставляетъ его даже бояться себя и заискивать. А Бѣлоярцевъ, но общему описанію, идеалъ всего окружающаго и всѣ его чтутъ. Бѣлоярцевъ завѣдуетъ домомъ ассоціаціи; всѣ ему поклоняются, онъ всѣмъ распоряжается, всѣхъ третируетъ несравненно хуже, чѣмъ Базаровъ своего друга Аркадія. Но однако при отчетѣ Бѣлоярцева обществу о денеяіныхъ счетахъ ассоціаціи, вы встрѣчаете не разъ такого рода сцены:

"Бѣлоярцевъ сложилъ свой отчетъ и всталъ съ своего мѣста.