И башкиры оживутъ, пріободрятся; они точно воспрянутъ духомъ, а чуть явится кормъ для скота, тогда явится и молоко, и кумысъ, и они, забывъ всю бѣду, опять станутъ отдыхать, убѣжденные въ томъ, что послѣ такого труда, какъ голодъ и холодъ, имъ непремѣнно уже слѣдуетъ и отдохнуть. И, смотришь, у сосѣдей русскихъ и у одновѣрцевъ и сородичей татаръ поля уже вспаханы и даже засѣяны, а башкиры все отдыхаютъ, пока наконецъ не очнутся, но не потому, что у нихъ ничего не сдѣлано, а потому собственно, что наступаетъ время и на любимый ихъ отдыхъ -- на кочевку.
Тутъ они бросаются,-- кто куда и кто зачѣмъ: у того нѣтъ плуга, у того сохи, или бороны, а у иного нѣтъ и лошади; и, кое-какъ вспахавъ землю и кое-какъ посѣявъ, башкиръ уже охаетъ, говоря: "уфъ, усталъ!" А спросите вы его,-- много ли онъ посѣялъ?-- и онъ, махнувъ рукою, отвѣтитъ: "Хе, бачка, зима достанетъ, да еще въ магазей кладемъ, прудаемъ, чай беремъ, на все хватаетъ!" Онъ какъ бы и забылъ о только что миновавшей голодовкѣ; онъ незлопамятенъ... А другіе и вовсе не сѣютъ, и на вопросъ,-- какъ проживете зиму?-- отвѣчаютъ: "Хе, бачка, какъ какъ?.. зима жили же, будемъ жить опять; Богъ дастъ не оставляетъ, а посѣешь, Богъ не дастъ, такъ опять же хлѣбъ не родится. Вотъ и будемъ жить, бачка, какъ нашъ отисъ и дидъ хлѣбъ не сѣялъ, а все зимою не умиралъ, а умиралъ, такъ Богъ такъ велѣлъ... Теперь нужно отдыхать"...
И, спѣша на кочевку, онъ уже собирается отдыхать при полномъ раздольи. Хотя и тутъ у него бѣда: нужно чистить арбы или телѣги, нѣтъ колесъ, нѣтъ постромокъ для лошадей, а не то и хомутъ порвался, и оглобля сломана, и не достаетъ то того, то другого, но кое-какъ въ попыхахъ, наскоро и тутъ онъ справился. Нагружаются телѣги разнымъ незатѣйливымъ домашнимъ скарбомъ: одна или двѣ у него подушки, двѣ-три рубашки для себя и для жены, но не для дѣтей, грязныя одна другая кошма, чекмень, халатъ изъ китайки для жены, нѣсколько деревянныхъ чашекъ, какъ знакъ довольства, одна или двѣ ложки, кунякъ (нѣчто въ родѣ ведра) и всякая другая рухлядь. На арбахъ или телѣгахъ сидятъ старики и старухи съ бабами и дѣтьми, а молодые башкиры и башкирки, одѣтые въ самое лучшее платье, гонятъ верхами впереди телѣгъ овецъ, телятъ, стадо коровъ, табунъ лошадей; и тутъ шумъ, хохотъ, говоръ людей, мычаніе коровъ, ржаніе лошадей, скрипъ неподмазанныхъ арбъ,-- все это сливается въ какой-то дикій, немолчный, хаотическій хоръ, пріятно звучащій въ ушахъ истаго башкира. Тутъ для него чистое раздолье: онъ какъ бы на полной свободѣ; у него богатырски подымается грудь, расширяются ноздри и онъ какъ бы не помнитъ себя отъ радости,-- ему все трынь трава...
Въ степяхъ повсюду уже начинаютъ цвѣсти всякія растенія. Цвѣтетъ бобовникъ, заливая огромные черные скаты сплошнымъ розовымъ цвѣтомъ; промежъ него виднѣются желтыя полосы цвѣтущаго чилищника, а тамъ въ другихъ болѣе отлогихъ мѣстахъ обширныя пространства покрываются бѣлыми, но не яркими, а какъ будто матовыми, молочными пеленами дикой вишни; и въ этомъ морѣ весеннихъ цвѣтовъ и цвѣтущихъ кустарниковъ слышится повсюду непередаваемое словами чириканье стрепетовъ, заливныя звонкія трели кроншнеповъ, повсемѣстный горячій бой перепеловъ, трещанье кречетовъ. На воеходѣ-же солнца, когда ночной туманъ садится благодатной росой на землю, когда всѣ запахи цвѣтовъ и растеній дышутъ сильнѣе и благовоннѣе,-- невыразимо очаровательна прелесть весенняго утра въ степи. Все полно жизни, свѣжо, ярко, молодо и весело. Черноземная земля, представляющая собою новь, то-есть никогда непаханную землю, по большой части неровная и волнистая, пересѣкаемая оврагами и родниковыми ручьями, степными рѣчками и озерами, покрыта на сотни верстъ высокими травами и цвѣтами, которые наполняютъ воздухъ особеннымъ благодатнымъ ароматомъ; и кто не ночевалъ лѣтомъ въ такихъ степяхъ на покатостяхъ горныхъ кряжей, кто не вдыхалъ воздухъ, пропитанный цѣлебными свойствами степныхъ травъ, тотъ не можетъ имѣть понятія о благотворномъ, мягкомъ и живительномъ воздухѣ этихъ пріуральскихъ степей.
И съ первыхъ-же весеннихъ дней степные инородцы живутъ этой степью, и, мало-по-малу, то тамъ, то сямъ вы встрѣчаете двигающіяся ихъ кочевья и ихъ табуны и стада. Они выбираютъ привольныя мѣста, не слишкомъ въ далекомъ разстояніи отъ воды и лѣса, съ изобильными пастбищами для скота, и въ большинствѣ случаевъ стараются расположиться на тѣхъ излюбленныхъ полянахъ, гдѣ кочевали ихъ отисъ и дидъ. Тамъ они раскинутъ свои войлочные шатры, извѣстные у насъ подъ именемъ калмыцкихъ кибитокъ; вы увидите эти кибитки то бѣлыми (у богатыхъ), то сѣрыми въ видѣ полушарій съ открытыми или приподнятыми на тесьмахъ войлочными дверьми и съ дымкомъ, вьющимся изъ отверстій, продѣланныхъ въ верху шатровъ. Внутри этихъ кибитокъ бываетъ та же грязь, что и въ зимнихъ юртахъ, или избахъ, но кочевыя кибитки, какъ болѣе излюбленное жилище, щеголеватѣе выглядятъ, лучше прибраны,-- тутъ какъ бы напоказъ стоятъ кованные сундуки, лежатъ кой-гдѣ перины, подушки, развѣшана повсюду сбруя, выставлена на полочкахъ какая, никакая посуда и особенно много красныхъ деревянныхъ чашекъ, ложекъ и блюдъ, чтобы всякій думалъ: "не даромъ-же такъ много добра; вѣрно гостей много ходитъ"; виситъ также на стѣнахъ и оружіе, а иногда и стрѣлы, посреди же кибитки надъ тлѣющимъ костромъ виситъ непремѣнно большой котелъ, въ которомъ и варятъ пищу, и стираютъ грязное бѣлье, или попросту какіе-либо лохмотья. Неподалеку-же отъ этихъ шатровъ утопаютъ въ травѣ разсыпанныя повсюду стада барановъ, овецъ и козъ съ молодыми ягнятами и козлятами, матки которыхъ всегда ягнятся въ траву. Далеко слышно ихъ разноголосое блеяніе. Тамъ бродятъ и мычатъ стада коровъ, тамъ опять пасутся и ржутъ конскіе табуны; возлѣ же кибитокъ грѣются на солнцѣ нагіе ребятишки, которымъ еще памятна зимняя стужа, гдѣ-то поблизости журчитъ ручей, откуда башкиры берутъ воду; а наступитъ ночь и каждый бы позавидывалъ сладкому сну башкира и спокойствію, и мирной тишинѣ башкирскаго кочевья. Съ ранняго утра башкирки доятъ коровъ, моютъ и чистятъ разную домашнюю утварь, а за ними просыпаются и башкирцы, и выходятъ изъ кибитокъ, чтобы подышать роднымъ степнымъ воздухомъ и поразмыслить,-- къ кому бы сегодня ѣхать въ гости и пить свѣжій кумысъ, безъ котораго ему и жизнь не въ жизнь. И въ степи на горизонтѣ то съ одной, то съ другой стороны постоянно появляются какія-то черныя движущіяся точки,-- это остроконечныя, все еще зимнія съ опушкой, шапки башкиръ. Иногда такія точки помелькаютъ на горизонтѣ и пропадутъ; иногда же выплываютъ въ степь, выростаютъ и образуютъ фигуры всадниковъ, плотно приросшихъ кривыми ногами къ тощимъ, но крѣпкимъ, незнающихъ устали, своимъ иноходцамъ,-- это гуляющіе башкиры, лѣниво, безпечно, всегда шагомъ разъѣзжающіе по родной степи. Пересѣкая ее во всѣхъ направленіяхъ, они или просто отдыхаютъ, разгуливая отъ нечего дѣлать по степи, или-же, какъ мы уже и сказали, ѣдутъ въ гости въ сосѣднія кочевья, иногда верстъ за сто, гдѣ и обжираются до послѣдней возможности жирной бараниной и напиваются до пьяна кумысомъ, такъ какъ скотъ уже вполнѣ оправился и у всѣхъ все есть, всего вдоволь. А попивши да поѣвши у одного, отправляются къ другому, и такъ проходитъ день, проходитъ другой, а башкирецъ все пьетъ кумысъ, да слушаетъ, какъ другой его собратъ играетъ на кураѣ (дудкѣ) про дѣла минувшихъ лѣтъ и про жизнь ихъ отисъ и дидъ.
Степь между тѣмъ все растетъ, все подымается, входитъ въ полную силу и высоту, тутъ новые цвѣтные ковры застилаютъ огромныя пространства,-- то точно краснымъ сукномъ около перелѣсковъ по долинамъ и залежамъ, зардѣетъ цѣлебная клубника, изъ которой дѣлается вкусная татарская пастила, то еще ярче чѣмъ клубника заалѣютъ громадные пунцовые вишневые садки дикой вишни, для которой нарочно изъ Россіи пріѣзжаютъ торговцы, и, набирая ее цѣлые десятки возовъ, дѣлаютъ изъ нея морсъ и выгоняютъ превосходную водку. Но первыми ягодами лакомятся безчисленныя стаи птицъ съ ихъ молодыми выводками.
А башкиры, соскучившись своимъ одиночнымъ шатаньемъ изъ дома въ домъ, затѣваютъ уже сообща и цѣлыя народныя празднества, такія же, какъ религіозныя -- рамазанъ и курбанъ-байрамъ, которыя они справляли передъ кочевкой и которыя ни чѣмъ рѣшительно не отличаются отъ такихъ же праздниковъ татарскихъ. Народное празднество -- зіамъ (собраніе) опять-таки подобно татарскому и также справляется.
Нѣсколько деревень соглашаются между собою пригласить къ себѣ въ гости другія деревни, и шлютъ для этого своихъ посланныхъ. Посланные ѣдутъ со свитою въ праздничныхъ платьяхъ, назначаютъ мѣсто, гдѣ должны собираться для общаго увеселенія; и этимъ мѣстомъ выбираютъ обыкновенно большую ровную степь, гдѣ бы можно было разгуляться. Сюда съѣзжаются иногда и русскіе торговцы съ пряниками, орѣхами и другими сластями; и тутъ толпа пестритъ разноцвѣтными костюмами, по преимуществу красными и синими. Виднѣются повсюду войлочныя лѣтнія бѣлыя шапки съ загнутыми къ верху полями, но костюмы все тѣ же, что и у татаръ; тѣ же длинныя холщевыя рубахи съ отложными воротниками, тѣ же бешъ-меты или кафтаны и также халаты по верхъ этихъ кафтановъ, а затѣмъ широкіе же шаровары и сапоги, или ичеги съ калошами. Только не видать среди этой толпы женскихъ фигуръ, покрытыхъ бѣлыми и пестрыми покрывалами, называющимися у татаръ чадрами. Нѣтъ, тутъ всѣ женскія лица и фигуры совершенно открыты,-- башкиры не признаютъ затворническій законъ Магомета,-- изъ домашнемъ быту и въ общественномъ женщины у нихъ нисколько не скрываются и не сторонятся отъ мужчинъ. Вы видите и женщинъ, и дѣвушекъ съ открытой таліей и грудью, обтянутой однимъ бешметомъ (кафтаномъ), изъ подъ котораго виднѣется отложной воротъ длинной ситцевой или кольцевой рубахи, вышитый алаго цвѣта нитками, грудь и шея увѣшаны ожерельями изъ монетъ, на ногахъ тѣ же широкіе татарскіе шаравары и красные или желтые сафьянные сапожки съ высокими каблучками, хотя многія ходятъ и просто въ лаптяхъ. И женщины, и дѣвушки сидятъ, ходятъ и гуляютъ вперемежку съ мужчинами, и у дѣвушекъ совсѣмъ не покрыты головы, а на женщинахъ красуются, унизанныя бисеромъ, шапочки (кожбовы), а иногда и шлемообразныя, чашуйчатыя шапочки (капядашъ) съ широкими и длинными хвостами, сплошь увѣшанными множествомъ монетъ. Женщины, разумѣется, копошатся съ различнымъ варевомъ возлѣ котловъ, и первое мѣсто въ этомъ варевѣ принадлежитъ особому башкирскому кушанью -- бишъ-бармакъ, которое дѣлается весьма незатѣйливо, крайне неряшливо, но считается самымъ вкуснымъ, и чуть ли не лакомствомъ. Баранину или говядину бросаютъ въ грязный котелъ, затѣмъ вареную ее рѣжутъ на мелкіе кусочки, а вмѣсто ея бросаютъ въ тотъ же котелъ нарѣзанное кусочками тѣсто (нѣчто въ родѣ лапши), и, когда поспѣетъ послѣднее, то кипятятъ все вмѣстѣ и разливаютъ уже по деревяннымъ чашкамъ. Главное обыкновеніе при бишбармакѣ заключается въ томъ, что почетныхъ гостей угощаютъ бишбармакомъ изъ собственныхъ пальцевъ, отчего это кушанье такъ и называется бишь (пять), барнакъ (пальцевъ). Когда случится на праздникѣ волостной старшина, который прежде назывался начальникомъ контона, такъ какъ прежде и Башкирія раздѣлялась на контоны, то къ нему всѣ подходятъ, здороваются, подавая ему руку, но никогда не снимая шапки, что у нихъ не въ обыкновеніи, и приглашаютъ на бишбармакъ. Гдѣ онъ сядетъ, туда соберутся, конечно, и муллы, далеко однако не пользующіеся тѣмъ почетомъ, что у татаръ, хотя также имѣющіе своего собственнаго муфтія въ Оренбургѣ и также обучающіе башкирскихъ дѣтей въ своихъ школахъ при мечетяхъ (медрессы), стоящихъ также не на той степени, какъ у татаръ. Но все-таки первые куски бишбармака подаются старшинѣ и мулламъ, и хозяинъ угощенія, взявъ пятью пальцами говядину вмѣстѣ съ тѣстомъ кладетъ или втискиваетъ ихъ возможно большей пригоршней въ ротъ почетному гостю, который, выложивъ обратно кушанье изо-рта на свою ладонь, начинаетъ уже ѣсть его по кусочкамъ, какъ требуетъ того хорошій тонъ. При бишбармакѣ подаются также, вареные въ маслѣ маленькіе пирожки съ мясомъ (нурпаря), подается и излюбленный башкирскій сыръ -- крутъ (засушенный творогъ) и тутъ же конечно любимая конина, каймакъ, салма, что въ изобиліи запивается кумысомъ и безконечнымъ чаемъ, который не прекращается до послѣднихъ самыхъ ничтожныхъ признаковъ его настоя или окраски и продолжается по нѣсколько часовъ къ ряду. Тутъ повсюду кипятъ самовары, или варится кирпичный чай въ тѣхъ же котлахъ, гдѣ заранѣе варился и бишбармакъ; и тутъ повсюду начинаютъ слышаться пѣсни, дудитъ курай или чибизга (дудка), а тамъ въ одномъ мѣстѣ затѣвается борьба съ призами, въ другомъ скачки, и молодымъ ловкимъ борцамъ или джигитамъ, то-есть наѣздникамъ, толпа кричитъ: " мердясъ! мердясъ!" то-есть "браво, и сполать!", и состязавшихся угощаютъ бузой, катыкомъ, а они ходятъ съ пожеланіями хозяевамъ хорошаго урожая и всего лучшаго въ жизни.
Пѣсни раздаются по всей полянѣ и вблизи, и въ отдаленіи, но пѣсни тоскливыя, заунывныя до истомы, протяжныя и дикія, хотя пріятныя и пѣвучія. Поютъ кое-гдѣ полными голосами, но большею частью слышится пѣніе горломъ. Это особый родъ пѣнія, которымъ отличаются башкиры и который всегда возбуждаетъ общее любопытство, а хорошій пѣвецъ и общее вниманіе. Такой пѣвецъ сильно всегда натуживается, краснѣетъ, глаза у него наливаются кровью; онъ видимо гонитъ воздухъ сквозь дыхательное горло, и вы слышите чистый, ясный, звонкій свистъ съ трелями и перекатами, какъ отъ стальныхъ колокольчиковъ, только гораздо протяжнѣе, свистъ дыхательнымъ горломъ, а другой грудной голосъ вторитъ этому свисту глухимъ однообразнымъ, но внятнымъ басомъ, такъ что басовыя ноты гудятъ неизмѣнно, а измѣненія происходятъ только съ дискантовыми звуками. При искусномъ пѣвцѣ эта игра горломъ привлекаетъ иной разъ всю толпу, и, любя такое пѣніе, башкиры заслушиваются имъ очень долго.
Въ прежнія времена на зіамъ собиралось человѣкъ тысячъ по шести.