День былъ тихій, ясный; на палубѣ была тѣснота, но всѣ кое-какъ пріютились,-- кто на полу, кто на лавкахъ, иные расположились на носу парохода, около матросской каюты, другіе заняли корму или заднюю оконечность палубы, нѣкоторые стояли въ проходахъ по бокамъ машины, а иные нашли мѣсто и у кjжуховъ, которыми въ видѣ крышъ закрываются пароходныя колеса. Мнѣ, впервые путешествующему по Волгѣ, пришлось также помѣститься въ группѣ татаръ и черемисъ на кормѣ парохода, гдѣ было не особенно удобно и куда зачастую залетали искры отъ пароходной трубы. Не разъ раздавались возгласы: "эй, Ванька, гляди-ко кафтанъ горитъ!...-- эй, женщина, баба, какъ-тебя,-- одѣяльце у ребенка затлѣлось!..." Одѣяльце, брошенное на полъ, баба топтала ногами, а Ванька въ новомъ кафтанѣ имѣлъ уже и новую дыру.
Баба, Ванька и другіе разсказывали при этомъ случаѣ, что пароходы жгутъ по Волгѣ цѣлые караваны судовъ, что сожгутъ они когда нибудь и ярмарку; разсказывали множество ходившихъ тогда въ народѣ небылицъ; и одинъ необыкновенно простенькій и добродушный старичекъ изъ-за Волги, пророчилъ, что сожгутъ скоро эти чортовы самовары, т. е. пароходы, всѣ лѣса, что люди погибнутъ отъ холода и голода, и что настанетъ время, когда и деньги будутъ не золотыя, не серебряныя, а деревянныя. Иные соглашались съ этими пророчествами и предвѣщали еще большіе ужасы, иные-же противорѣчили и доказывали совершенно противное. И въ одномъ мѣстѣ шелъ такой разговоръ, въ другомъ говорили, что на камско-волжскихъ пароходахъ сдѣланы уже надъ палубами желѣзныя крыши, и что тамъ искры не жгутъ людей. Гдѣ опять споръ шелъ о ярмаркѣ,-- армянинъ доказывалъ, что ярмарка стала плоха, что московскій товаръ вздорожалъ; одинъ-же развеселый купчикъ сожалѣлъ во всеуслышаніе, что ярмарка окончилась.
-- Онъ затрогивалъ разными прозвищами и пословицами татаръ и черемисъ.
Пассажиры смѣялись; а татаринъ, взглянувъ изъ подлобья на купчика, не то грозно, не то саркастически сморщилъ свою скулистую физіономію, поправилъ на своей бритой головѣ ермолку, и, казалось, хотѣлъ что-то отвѣтить; но неуспѣлъ онъ разинуть и рта, какъ купчикъ, ободренный смѣхомъ, снова хватилъ.
-- Казань погребли -- и орду прошли...
За этимъ опять посыпались прибаутки за прибауткой, пословица за пословицей; купчикъ былъ неистощимъ и кричалъ чуть не на всю палубу:
-- А знаете, братцы, нынѣ про татарское счастье только въ сказкахъ слыхать.
-- Возьми-ка тройчатки, говорилъ онъ, обращаясь опять къ татарину, пособи навозъ навалить!...
Но разсерженный татаринъ вцѣпился въ свою очередь въ купчика; любопытные пассажиры затолпились около спорившихъ; и кто вставлялъ свои замѣчанія, кто разжигалъ то татарина, то купчика, и безсвязный говоръ и шумъ пересыпались общимъ смѣхомъ и гиканьемъ. Я ушелъ, пользуясь своимъ знакомствомъ съ лоцманомъ, на капитанскую рубку, и оттуда, съ этого возвышеннаго крылечка, невольно любовался великой русской рѣкой. Широко, привольно, верстой въ поперекъ, она синѣлась блестящей, серебристой полосой на нѣсколько десятковъ верстъ, и оживлялась поминутно, сновавшими по ней взадъ и впередъ пароходами, баржами, парусными судами и лодками. Вотъ вдали, бѣлѣются, точно стаи птицъ, надувшіеся паруса косовыхъ; вотъ летитъ на встрѣчу какой-то бойкій красивенькій пароходъ; на немъ, также, какъ и на нашемъ, испещрена палуба разноцвѣтными костюмами пассажировъ; пароходъ подаетъ свистокъ, нашъ тоже; затѣмъ обмѣниваются они должной честью, подымая другъ передъ другомъ флаги, и лоцманъ говоритъ мнѣ, "самолетъ бѣжитъ"; а далѣе, указываетъ опять на пароходъ и говоритъ: "а вонъ, съ нами по пути и буксирный Меркурьевскій". На вопросъ мой, какимъ образомъ знаетъ онъ такъ хорошо всѣ пароходы, онъ объясняетъ, что у меркурьевскихъ пароходовъ черныя трубы, у самолетскихъ -- красныя, а у Дружины -- бѣлыя. Быстро догоняемъ мы, идущій съ нами по пути, буксирный Меркурьевскій. Онъ тяжело пыхтитъ и шипитъ, таща за собой цѣлый караванъ громадныхъ, нагруженныхъ товарами баржъ; и купчикъ, подсмѣиваясь надъ его пыхтеньемъ, замѣчаетъ сосѣдямъ: "облопался на ярмаркѣ -- треснетъ"; а завидѣвши и на буксирномъ татарина -- обрадовался и кричитъ опять татарину: "Эй, гдѣ былъ?-- Волгамъ шаталъ, базарамъ гулялъ!..."
Пассажиры смѣются, лоцманъ тоже, а вдали снова чернѣется пароходъ. Старикъ-лоцманъ замѣчаетъ,, что пароходъ опять вѣрно везетъ какого-нибудь татарина ради купчика, а потомъ, немного помолчавъ, говоритъ какъ-бы про себя: "а сильны были когда-то эти татары; грозно было казанское царство!"...