-- Вотъ эти горы, говоритъ онъ, обращаясь ко мнѣ и, указывая на известковые крутые берега, прорѣзанные широкими и глубокими промоинами: -- эти горы, теперь вплотную заселены русскими селами и деревнями, а по описанію значится, какъ я въ книгахъ читалъ, были здѣсь вотъ эти самые татары, и лилась здѣсь русская и татарская кровь, и долго не уступали татары этой земли московскимъ царямъ, и много стоило сильной Москвѣ покорить татаръ. А теперь, вонъ, Макарьевъ пройдемъ, Василь-Сурскъ пройдемъ, и тамъ у Козмодемьянска возлѣ Чебоксаръ станутъ встрѣчаться татары, да и то за Сурой больше все черемисы и чуваши, а татарское гнѣздо только и есть, что по Казанкѣ рѣкѣ, да въ Казани самой.
-- А случалось бывать, спросилъ я старика, въ татарскихъ деревняхъ?...
-- Бывалъ и въ деревняхъ, отвѣчалъ старикъ. Деревни у нихъ хорошія,-- дома всѣ чистые, выбѣленные, и татары, нечего говорить, хлѣбосольный народъ, услужливый... Бывалъ я и въ ихъ мечетяхъ или церквахъ, видалъ и школы, гдѣ обучаютъ дѣтей муллы или священники закону магометанскому.
И бывалый старикъ-лоцманъ, вспоминая свои похожденія по татарскимъ деревнямъ, говорилъ о томъ, что татары въ деревняхъ сходятся обыкновенно по вечерамъ къ мечети, гдѣ мулла преважно разсуждаетъ съ ними и толкуетъ имъ священныя книги; передавалъ затѣмъ различныя особенности ихъ жизни, ихъ обычаи, говорилъ потомъ о чувашахъ, о черемисахъ; а пароходъ проходилъ между тѣмъ одни за другими села и деревни, останавливался на пристаняхъ; и тутъ новыя картины оживляли нашъ путь. На пристаняхъ повсюду ждали пароходъ группы торговокъ и веселыя лица крестьянскихъ дѣвушекъ. Пароходъ приставалъ; дѣвушки съ шумомъ и смѣхомъ бѣжали за тяжелыми носилками, нагружали ихъ дровами, сновали быстро по парамъ съ парохода на пристань и съ пристани на пароходъ, а торговки восклицали нескладнымъ хоромъ: молока, молока... сливокъ... драчена... рыба варена,-- рыба... яблоки... дули... дули...
Купчикъ былъ уже между ними, и торговался съ разными шутками и прибаутками. Нижегородкамъ говорилъ: "стоятъ нижегородцы на горѣ, смотрятъ да баютъ: чай, чай примѣчай, куда чайки летятъ"; завидѣвши же чувашку или черемиску, одѣтую въ онучи чернаго цвѣта, онъ звалъ ее "черноногой барыней..."
Но не прошло и четверти часа, какъ береговой шумъ снова замолкалъ, отчалившій пароходъ опять пѣнилъ тихую, прозрачную массу широкой рѣки, и взбираясь по прежнему на рубку, я снова затѣвалъ разговоръ съ старикомъ -- лоцманомъ о берегахъ Волги и ея жителяхъ.
Словоохотливый старикъ отвѣчалъ мнѣ подробно на всѣ распросы, а самъ между тѣмъ, зорко всматриваясь въ направленіе русла рѣки, кричалъ постоянно "наметывай".
Волга покрывалась темнотой, перекаты-же или отмели, идущіе поперегъ ее, попадались все чаще и чаще, и старикъ приговаривалъ: "мудрена наша матушка Волга; -- одинъ годъ подъ одну гору подойдетъ, на другой -- въ другомъ мѣстѣ прошла... Цѣлый вѣкъ живи на ней, и цѣлый вѣкъ учись какъ ходить..."
Матросикъ наметывалъ между тѣмъ глубину Волги своимъ длиннымъ шестомъ, на которомъ обозначены были футы; и кричалъ протяжно и отчетливо, обращаясь къ старику-лоцману:
-- III-е-е-е-сть...