Замѣтался, заробѣлъ хозяинъ, сталъ просить ихъ "не выдавать его", сталъ ободрять, сталъ сулить денегъ, водки и выставилъ сейчасъ-же цѣлое ведро. Выпили рабочіе водку, поклялись лечь костьми, отстоять на сколько живота хватитъ, а самъ хозяинъ заготовилъ ружье, роздалъ потомъ рабочимъ какіе были топоры, а вечерѣть, между тѣмъ, уже вечерѣло, солнышко закатывалось, и надо было быть на готовѣ.
-- Богъ милостивъ, говорилъ опять хозяинъ; и затѣмъ совѣтовался со мной,-- какъ-бы получше спрятать деньги.
А что тутъ деньги прятать; къ головѣ приступятъ -- отдашь до копѣйки. Ну, думаю, какъ-бы его спасти; уговариваю не заводить буйства, отступиться отъ разбойниковъ, заплатить имъ, что покажутъ и не губить напрасно душъ человѣческихъ изъ-за богатства. Нѣтъ, взяла его корысть, стоитъ на своемъ: "спрячь, молъ, деньги и защищайся до послѣдней капли крови". Самъ хватается за ружье, заткнулъ за поясъ ножъ, а какъ прослышали мы опять стукъ веселъ, какъ взмолится мой хозяинъ: бросился передо мной на колѣна, цалуетъ у меня руки, ноги, называетъ отцомъ роднымъ, отдаетъ ружье, "спаси, говоритъ, меня, схорони куда-нибудь..."
-- А куда тебя, говорю, схоронить,-- вѣдь они видѣли, что ты на расшивѣ.
И сталъ онъ тутъ слезно вопить:
-- Ничего, говоритъ, скажи, что убёгъ; и обѣщаетъ наградить меня тысячу рублями; и даетъ-то мнѣ цаловать икону; и мечется по расшивѣ во всѣ углы; а разбойники какъ крикнутъ у передней расшивы "сарынь на кичьку"; тутъ ужь обезумѣлъ хозяинъ и совсѣмъ...
Стало мнѣ его жаль, поцѣловалъ я икону, и говорю, помню, "что дѣлать... полѣзай, братъ, скорѣй въ воду и держись у расшивы за лодку".
Окунулся онъ, а разбойники взбираются уже и на нашу расшиву; и вмигъ, не успѣли бурлаки и охнуть, какъ перевязали ихъ всѣхъ; и, гляжу, летитъ на меня тотъ самый мужичина, что сказалъ намъ въ Лысковѣ: "скоро увидимся". Обмеръ я, бросилъ ружье, держу икону, кланяюсь въ ноги и сказываю, что убёгъ хозяинъ.
-- Врешь, говоритъ, хозяйская собака, ищи дурака окромѣ меня, наши цѣлый день по берегу за вами слѣдятъ, да давеча-то, ѣхавши, и мы его видѣли... Сказывай, гдѣ?...
Держусь я за свое,-- убёгъ, право, убёгъ. Й сталъ онъ грѣть меня въ тѣ поры нагайкой, и чесалъ, чесалъ и по спинѣ и по лицу, а потомъ какъ крикнетъ: "ребята дери съ него шкуру, да допрашивай и рабочихъ". Пошли нагайки свистать, а рабочіе-то и сами не знаютъ, куда хозяинъ дѣвался,-- кричатъ, всѣ до единаго "ищи въ казенкѣ". Ищутъ разбойники; лысковскій-же мужикъ стоитъ передо мной, смотритъ какъ меня истязаютъ, стращаетъ то тѣмъ, то другимъ, и говоритъ, что сниметъ шкуру, а потомъ начнетъ мотать и кишки, какъ нитки. И нѣтъ моихъ силъ, чувствую уже, что не выдержать мнѣ и этихъ мученій; и только хотѣлъ было повиниться, анъ слышу пищитъ мой хозяинъ, и разбойники волокутъ его, еле живаго, и кричатъ всѣ злобно и радостно "поймали карася... будемъ теперь жарить".