-- Да такъ, не былъ разбойникомъ, а милостью разбойниковъ, да еще одного старца лѣснаго только и спасся тогда отъ голоду.
-- Тогда, вотъ въ этихъ лѣсахъ, продолжалъ старикъ, много жило старцевъ честныхъ. Живутъ они и по сію пору въ лѣсахъ, да ужь нынче-то мало стало. Старцы эти жили, никого не обижали,-- спасались постомъ и молитвой, и жили въ такихъ трущобахъ, что только звѣри лѣсные, да разбойники туда заходили. Вотъ такой-то старецъ залечилъ тогда мои раны; и, какъ теперь помню, добрелъ я до его землянки, постучался въ дверь со словами: "Господи Іисусѣ Христѣ, Сыне Божій, помилуй насъ!" и отворилась дверь кельи; и явился предъ моими глазами старый, престарый старикъ, весь въ лохмотьяхъ.
-- Землянка или келья у него маленькая, точно норка звѣриная. Стоитъ въ этой норкѣ гробъ, въ которомъ старецъ спитъ, стоятъ иконы, въ уголку ведерце съ мукой, да висятъ еще на связкахъ грибы сушеные, ягоды, коренья, что старецъ въ лѣсу сбиралъ, и чуть замѣтная землянка укрылась подъ вѣковыми дубами и пихтами. Вотъ въ такой-то норкѣ пролежалъ я тогда съ недѣлю, а затѣмъ, какъ отправился на Василь-Сурскъ, тутъ и повстрѣчался въ лѣсу съ бродячими бурлаками.
-- Что-жь перетрусилъ опять небось? спросилъ я старика.
-- Да перетрусишь, говорилъ старикъ, погляди-ка хотя и теперь на мою спину,-- врагу закажешь не встрѣчаться съ ними.
И старикъ-лоцманъ передавалъ мнѣ потомъ еще разные ужасы бывалой разбойничной вольницы, а съ кормы, среди темной и тихой ночи, разносилась все таже разбойническая унылая пѣсня. Бурлакъ мурлыкая, выводилъ:
Что сверху-то было Волги матушки
Выплывала-то легка лодочка,
Ужь и всѣмъ лодка изукрашена,
Парусами она изувѣшена,