-- Дѣдъ, укрой меня отъ темной ночи.
-- Ступай своей дорогой,-- молвилъ старикъ,-- нечего тебѣ здѣсь дѣлать; или ты страху не видалъ?
-- Чего мнѣ бояться,-- отвѣчалъ бурлакъ,-- я хворый, усталъ, взять у меня нечего.
Бурлакъ-то думалъ, что пустынникъ про разбойниковъ говоритъ.
-- Ну, пожалуй, коли не страшно, такъ переночуй,-- сказалъ старикъ и пустилъ бурлака въ землянку.
Вошелъ бурлакъ, видитъ, что келья большая и старикъ въ ней одинъ,-- никого больше нѣтъ. "Вѣрно спасаться удалился сюда какой святой человѣкъ", подумалъ бурлакъ, и легъ въ уголокъ, и заснулъ съ устали крѣпкимъ сномъ. Только около полуночи просыпается отъ страшнаго шума; кругомъ лѣсъ трещитъ отъ вѣтра, по лѣсу гамъ идетъ, крикъ около землянки, свистъ. У старика огонь теплится; сидитъ старикъ, дожидаетъ чего-то. И налетѣла вдругъ въ землянку всякая нечисть. Начала темная сила тискать и рвать старика, что есть мочи. А у него груди, словно у бабы, большія. Двое чертей давай эти груди мять, припали къ нимъ, сосутъ. Бурлакъ все время лежалъ ни живъ, ни мертвъ отъ страха. Вся хворь пропала. Чуть не до самаго свѣта тискали нечистые старика, потомъ вылетѣли изъ землянки. Только передъ разсвѣтомъ дѣдъ проохнулъ, духъ перевелъ и говоритъ бурлаку: "Знаешь-ли, кто я, и за что они меня въ этихъ горахъ мучаютъ?... Я -- Степанъ Разинъ; это все за свои грѣхи я покою и смерти себѣ не знаю. Смерть моя -- въ ружьѣ, заряженномъ " спрыгъ-травой". И далъ Степанъ бурлаку запись о кладѣ въ селѣ Шатрашанахъ Симбирской губерніи. Значилось въ записи: "40 маленокъ (пудовокъ) золота, многое множество сундуковъ съ жемчугами. На всѣ деньги, которыя въ кладѣ, можно всю губернію сорокъ разъ выжечь и сорокъ разъ обстроить лучше прежняго. Вотъ сколько денегъ! Ни прожить, говоритъ, ихъ, не проѣсть всей губерніи Симбирской. Какъ дороешься до желѣзной двери и войдешь черезъ нее, то не бросайся ни на золото, ни на серебро, ни на самоцвѣтные каменья, а бери икону Божіей Матери. Тутъ же стоятъ и заступъ, и лопаты, и ружье, заряженное "спрыгъ-травой". 40,000, награбленныхъ у одного купца, раздай по сорока церквамъ. Пять рублей мѣди брата моего Ивана раздѣли между нищей братіей. Возьми ружье и, выстрѣливъ изъ него, скажи три раза: "Степану Разину вѣчная память". Тогда я умру, и кончатся мои жестокія муки". Взялъ бурлакъ запись и отдалъ бумагу мельнику, а тотъ на ней табакъ нюхательный сѣялъ. Воспользовались прохожіе грамотники и стали рыть кладъ. Въ записи говорилось, что при рытьѣ ударитъ двѣнадцать громовъ, явится всякое войско, и конное, и пѣшее, только бояться этого не надо. Долго рыли; бывало, какъ праздникъ, такъ и роютъ. Осыпался валъ, и осѣла дверь. Выходъ былъ выкладенъ жжеными дубовыми досками. Можетъ и дорылись-бы, да сплошали въ одномъ словѣ,-- кладъ-то и не дался. Подходитъ это разъ служивый. "Что, ребята, роете?" -- Тѣ и отвѣтили: "Петровъ кресту". Все въ ту же минуту и пропало. Такъ вотъ Стенька и по сю пору мучится.
-- И много, много, на мою память, такихъ сказокъ про Стеньку въ народѣ ходило. И тутъ вотъ въ Жигуляхъ, и тамъ вонъ въ степи къ Самарѣ, да и въ Астрахани и по всему Поволжью только и разсказовъ старинныхъ, что о Стенькѣ. Въ Жигуляхъ, что ни пещера, то Стенькина; есть и подземные ходы и курганы -- все Стенькины. Жигули -- это царство Стенькино. А и страшны же были когда-то Жигули. Лѣсъ на нихъ какую-нибудь сотню лѣтъ назадъ былъ не то, что нынѣ. Мало осталось прежнихъ деревъ. Дубы тогда заурядъ стояли по 20 и больше вершковъ въ отрубѣ, сосны тоже въ 20 и 22 вершка, липы по 18, и только звѣри дикіе, медвѣди да волки жили въ этихъ лѣсахъ. Еще и въ мое время чаща вотъ здѣсь была непроходимая.
Старикъ глядѣлъ на темные, нависшіе берега начинающихся Жигулевскихъ горъ и на громадный черный утесъ, по имени Усолье.
Утесъ стоялъ поперегъ Волги, и, казалось, Волга будто оканчивалась у его подножья; но, круто поворотивъ на востокъ, рѣка широко разлилась, точно озеро, и, обойдя колесомъ утесъ и высокій отрогъ Жигулевскихъ горъ, она сдѣлала верстъ двѣсти кругу и образовала такъ называемую Самарскую луку.
Высокій усольскій утесъ, гдѣ въ давнія времена свѣтился маякъ и гдѣ теперь стоитъ никѣмъ не замѣчаемая какая-то свѣтелка, рѣзко выдѣлялся при лунномъ свѣтѣ на прозрачной синевѣ неба; а на Волгѣ въ темнотѣ у береговъ мелькали огоньки и на плотахъ горѣли костры.