-- Эхъ, вотъ оно, то самое мѣсто... чуть не вскрикнулъ старикъ, приподнявшись съ лавки и зорко смотря на правый и на лѣвый берега Волги.
Ширина рѣки была въ этомъ мѣстѣ необычайная. Пароходъ шелъ подлѣ праваго нагорнаго берега, гдѣ изъ темноты жигулевскаго лѣса выступалъ какой-то каменный навѣсъ, нѣчто въ родѣ старой растрескавшейся скалы; а лѣвый берегъ, залитый свѣтомъ луны, едва очерчивался вдали серебристой, песчаной полосой.
-- Вотъ оно... вонъ и бугорокъ тотъ самый на той песчаной косѣ,-- указывалъ старикъ.
Но ни косы, ни бугорка никто, кромѣ старика, не видалъ; все сливалось на горизонтѣ въ одну блестящую неопредѣленную черту.
-- Какое мѣсто?-- спрашивали между тѣмъ окружающіе.
-- Да, самое оно,-- повторялъ старикъ про себя, не отвѣчая на вопросъ.
-- Оно и есть!... громко произнесъ онъ еще разъ, и, снявъ шапку, сталъ креститься.
Никто не понималъ этихъ загадочныхъ возгласовъ и страннаго оживленія, съ которымъ старикъ приглядывался къ видѣвшимся ему предметамъ; но на другой день кто-то заговорилъ о плотахъ, объ Усольи, въ которомъ въ давнія времена соль добывали, и старикъ, незамѣтно для самаго себя, сталъ припоминать свою прошлую жизнь.
-- Ходилъ я,-- говорилъ старикъ,-- много разъ на этихъ плотахъ, гонялъ ихъ изъ Костромы, гонялъ и изъ Камы; и, какъ теперь, видится мнѣ послѣдній мой путь до Усолья. Помню, сладился я съ однимъ козмодемьянскимъ купцомъ доставить ему лѣсъ изъ Камы до Царицына. Сладились, да и отправился съ женой и съ ребенкомъ по осени на Каму. А тамъ, какъ первый снѣжокъ, навезли лѣсовики лѣсъ, стали лѣсъ связывать въ одинъ, въ два, въ три ряда; и только по веснѣ выплыла послѣдняя ледяная пѣна, и зачернѣлись мои однорядки, двурядки и пятирядки {Однорядкой называется плотъ, сложенный изъ одного ряда бревенъ, двурядкой изъ двухъ и пятиряднымъ -- тотъ плотъ, который сложенъ изъ бревенъ въ пять рядовъ -- рядъ на рядѣ.}. Спустили мы ихъ на воду; вьются и изгибаются они по Камѣ, словно рѣка деревянная, а вышли на Волгу, тутъ и другіе плоты повстрѣчались, и на нѣсколько верстъ растянулась наша деревня. На одномъ плоту конура виднѣется, на другихъ домики стоятъ, тамъ рабочіе, пѣсни поютъ, возлѣ домиковъ ребятишки по бревнамъ прыгаютъ, а ночь настанетъ, огни вездѣ, костры горятъ, кашу варятъ, и любо было смотрѣть, какъ шли мы до Симбирска. У меня на плоту въ свѣтелкѣ жена, бывало, шьетъ или стряпаетъ, а сынишка тутъ же сидитъ да съ собакой играетъ; подъ вечеръ рабочіе соберутся, разсказы всякіе пойдутъ. Тамъ, смотришь, плеснуло что-то большое по водѣ и брызнуло на плотъ. Рыба на огонь бѣжитъ, а можетъ и онъ самъ, говорятъ рабочіе, водяной балуетъ на безводьи. И пойдутъ разсказы про водяныхъ да русалокъ; а на рѣкѣ тихо все; плеснетъ иной разъ волной, прокричитъ гдѣ-нибудь ночная птица, и опять все смолкнетъ. И такъ двигается да двигается плотъ помаленьку подлѣ береговъ. На крутыхъ поворотахъ начнетъ иногда волна ставить плотъ поперегъ, или прибивать къ берегу; возьмутся рабочіе съ пѣсенкой да съ ругней за руль и опять съ Божіей помощью направятъ плотъ по теченію, и нѣтъ, лучше на плоту, какъ въ лунную да теплую ночь. А были тогда, помнится, весь путь хорошія ночи; но вотъ подъ Усольемъ загубила насъ одна ночь. Страшно и вспомнить это Божеское наказаніе.
И старикъ задумался, покачалъ уныло головой и затѣмъ продолжалъ: